Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

Говорите со мной... расскажите мне свои тайны... нашепчите их мне на ухо.

Уснули ли они? Погибли ли?

Освободите меня. Исцелите меня.

Или это он сам заточён в пейзажах снов мёртвых?

Всё привычное, безопасное, известное — всё это давно испарилось. И всё же существуют альтернативные версии, дразнящие его ложными богами и обманчивыми обещаниями спасения, избавления от нашествия демонов, давно вышедших за пределы искупления.

— Принесу тебе завтрак. — Брук натягивает куртку и улыбается — маска снова на месте. — Я тебя люблю.

Он отвечает, не поднимая глаз. — И я тебя люблю.

Когда они уходят, в тихом уединении шале Марк вспоминает сон из прошлой ночи. Без китов его сон посетили меньшие боги, и, хотя большинство мелких деталей ускользает, он помнит: Брук и Сполдинг жили вместе в крохотном домике в лесу. В этом лесу.  Во сне домик был на самом деле шале, но выглядел совершенно иначе. Всё разворачивалось в голове Марка как кино — разыгрывалось перед ним так, как обычные люди видят сны, как он сам видел их до той ночи инцидента. Пассивный свидетель, он нигде в этом сне не появлялся. Может, его больше не существовало. А может, никогда и не существовало. Он не уверен. Он редко чувствует себя настоящим. Всё, что он знает наверняка: Брук и Сполдинг были счастливы, а весь сон виделся словно сквозь отфильтрованный объектив — как будто его глаза были измазаны тонкой плёнкой прозрачной жидкости. Чуть гуще воды или слёз, она оставляла всё слегка размытым, смещённым, словно чуть не в такт.

Спустя какое-то время Марк оказывается в душе, склонив голову, пока горячая вода колотит по затылку. Мышцы там напряжены и скованы, и пульсирующая вода ощущается хорошо. Он упирается руками в заднюю стенку душевой кабины и стоит так очень долго — сквозь него текут бесчисленные мысли, эмоции и воспоминания.

Когда всё заканчивается, он остаётся в душе, несмотря на холод в воздухе. Смотрит на маленькие капли, заворожённый тем, как они стекают по стенкам в слив. Будто он никогда этого не видел раньше — или просто никогда не обращал такого внимания. Если смотреть достаточно долго, достаточно пристально, капли воды темнеют — как чернила или кровь из самых глубин тела — и окрашивают мир так, как только он один может видеть. Он тянется вперёд, касается стенки душа пурпурными пальцами и стирает всё это прочь.

Он один. По-настоящему один, потерянный в новом роде тишины. В сочетании с вновь обретённым безмолвием в голове он замечает другие звуки, медленно всплывающие из тишины... ритм собственного дыхания, редкие поскрипывания оседающего шале, потрескивание дров в чугунной дровяной печи. Марк смотрит в раздвижные двери — за террасу, на аккуратно сложенную у задней стены стопку дров. Он задумывается, кто их там сложил и сколько времени ушло на рубку и укладку. Он начинает считать поленья, пока разум ищет паттерны и ключи, прислушивается к сообщениям, — но ловит себя на этом и останавливается.

Марк берёт куртку и выходит через раздвижные двери на террасу. Запирать двери, пожалуй, нет смысла: вероятность того, что кто-то придёт с визитом или начнёт сновать вокруг шале, почти нулевая. И всё же он усвоил: то, что кажется безопасным или даже маловероятным, редко оказывается таковым. Это урок, выученный хорошо, — выученный на огне. Поэтому именно из духа противоречия, а не безразличия он спускается по ступенькам во двор, прячет руки в карманы и уходит на прогулку, оставив собственность незапертой.

Воздух здесь свежий и чистый — немного холодный, но не слишком. Он приятен для лёгких и заставляет глаза слезиться. Марк втягивает его как можно глубже, медленно вдыхая снова и снова. У самого края участка, в нескольких шагах от того места, где лес возобновляется, он замечает кое-что, чего не видел прошлой ночью: небольшой деревянный сарай. При ближайшем рассмотрении оказывается, что дверь заперта на навесной замок. Он оглядывается на шале и стопку дров. Топор, должно быть, в этом сарае,  думает он. Быстро, прежде чем успевает подумать об этом дольше, говорит себе: не может представить, почему это должно его интересовать или беспокоить. В ответ холод скользит вдоль позвоночника и лижет затылок. Он знает лучше, но всё равно списывает это на мороз, и — с голосом Брук в голове: «Будь осторожен и никуда не уходи» — Марк уходит в лес.

Деревья огромны — живые тени нависают над ним, в уверенности которых он не может быть уверен. Глядя на них снизу вверх — так, как деревенщина пялится на небоскрёбы в Манхэттене, — он изучает их ветви, кроны и стволы, будто никогда прежде не видел деревьев. В каком-то смысле и не видел.

По крайней мере, не таких.

Когда он спотыкается и чуть не падает через огромный узловатый корень, то возвращает внимание на тропу — старую, узкую и, по его предположению, скорее всего протоптанную долгими миграциями местных животных: она более тонкая и органичная в этой обстановке, чем рукотворные дорожки. Смешно, думает он, как многие другие животные могут влиять на ландшафт, не изменяя основной эстетики. Коренные американцы умели жить вместе с землёй, существовать бок о бок с ней и в гармонии с ней. За редкими исключениями Человек неизменно очевиден, разрушителен и навязчив для планеты — огромная топочущая тварь, разгуливающая по Земле с полным безразличием к равновесию природы или даже к самому себе. Двигаясь между деревьями, Марк изо всех сил старается делать это с грацией и уважением, слушая и впитывая как можно