Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

— Слышу тебя отсюда, — говорит высокий с кухни. — Надеюсь, ты не бьёшь так шлюху. Я ещё не закончил с ней — не разделай её всю, кретин. Занимайся лучше с мужиком.

Звук голоса останавливает его. Марк смотрит на кухню; голая грудь вздымается. До кухни — открытая линия обзора, — но мужчина вне поля зрения, вероятно, сидит за столом.

Он находит пистолет и берёт его. Он намного тяжелее, чем ожидалось.

Мужчина на диване стонет.

Движение. За ним.

Брук не спит. Возможно, она бодрствовала на протяжении всего. Всё ещё на боку, она перевернулась и смотрит на него; глаза широко раскрыты. Она медленно, но настойчиво кивает — раз, и ещё раз.

Он отвечает своим кивком, потом разворачивается и поднимает пистолет — наводит его на открытый дверной проём. Другой приходит. Он слышит его.

— Что ты там вытворяешь? — спрашивает тот, пересекая комнату — слишком поздно понимая, что разговаривает с Марком, а не с напарником. Он застывает прямо на пороге кабинета; в одной руке — надкусанный бутерброд, в другой — боевой нож. Застёгнут, но брюки расстёгнуты.

Их взгляды встречаются и переплетаются — ни тот ни другой не произносит ни слова.

— Что за хрень ты собираешься с ним делать? — наконец спрашивает он.

Марк стреляет.

Пистолет отдаёт; кровь брызжет из шеи мужчины, пока тот падает назад и оседает на пол. Он лежит и истекает кровью на ковре — яростно дёргается и пытается говорить; голос превратился в булькающее урчание. Нож всё ещё зажат в одной руке, окровавленный бутерброд — в другой.

Выстрел оглушителен в маленькой комнате; в ушах у Марка звенит настолько, что он больше ничего не слышит. Он чувствует запах пистолета, ощущает его жар и вес в руке, — но все звуки поглощены вакуумом, когда он в отчаянии оглядывается; сначала смотрит на Брук — теперь на четвереньках, ползёт по полу, будто пытаясь убежать, — потом на мужчину на диване, который через усилие возвращается к чему-то близкому к сознанию и пытается встать.

Он поднимает пистолет и целится в мужчину на диване — но не стреляет. Нет,  думает он; услышат. Один выстрел могут игнорировать, пропустить или принять за что-то другое. Два или больше — не останутся незамеченными. Услышат. А я не хочу, чтобы они услышали. Не пока.

Марк кладёт пистолет на журнальный столик — на достаточном расстоянии от обоих мужчин — потом вырывает нож из руки высокого. Смотря на пальцы — всё ещё согнутые, будто держат нож, — Марк решает сломать несколько. Сначала ломает указательный — у второй фаланги. Он удивлён необходимым усилием — но, как только понимает, сколько давления нужно применить, продолжает и ломает остальные; с удовлетворением отмечая сдавленные вскрики боли мужчины с каждым новым хрустом кости.

Закончив, — без раздумий и промедления — он разворачивается и широко шагает к дивану; всаживает нож в бедро другому. Он смотрит на него, вогнанный туда, — будто это самое захватывающее, что он когда-либо видел. Может, так и есть. Марк вырывает клинок и снова вонзает в него — раз, дважды, — потом ещё раз.

Странно. Это не похоже на кино, где подобные вещи всегда шумные и театральные. Вместо этого — почти грешно тихо; лишь хрюканье и редкие тихие крики мужчины нарушают молчание.

И он не мёртв. Ни один из них не мёртв. Иногда,  думает он, люди умирают не быстро и не легко. Иногда — медленно, неаккуратно.

Мужчина пытается уйти, но лишь успевает скатиться с дивана на пол — хватается за раны и стонет между всхлипывающими криками; лицо написано болью и неверием.

Марк стоит над ним. Он чувствует, как сердце колотит грудь; пульс гремит в ушах и висках. Мужчина не смотрит на него. Он хотел бы, чтобы тот посмотрел, — но тот не смотрит. И всё же — здесь есть нечто странно притягивающее. И тем не менее это хладнокровно и отстранённо; разум, тело и душа превратились в хладнокровную рептильную версию человека, которым он когда-то считал себя.

— Ублюдок, — задыхается мужчина, — ты, ты —

Марк снова колет его — на этот раз в спину, чуть ниже правого плеча, близко к шее. Тот воет и пытается уползти; Марк снова колет — глубже, с большей силой. Клинок цепляется за что-то — возможно, кость — и выгибает запястье. Он едва не роняет нож, — но успевает сжать его покрепче и вырвать из тела мужчины.

Марк отворачивается, когда лента крови брызжет ему в лицо. Он понимает тогда: он всё ещё обнажён. С механическими движениями и бесстрастным лицом он находит брюки и натягивает их. Брук загнала себя в дальний угол комнаты; колени подтянуты к подбородку; глаза как блюдца. Марк собирает её одежду и — не говоря ни слова — кладёт на пол рядом с ней. Прежде чем вернуться к мужчинам, он касается её головы — нежно гладит волосы и щеку. Он хочет улыбнуться, но не может вспомнить, как. — Одевайся, — говорит он ей; голос ровный и спокойный. — Потом вызови полицию.

Она смотрит