Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

— Брук. Одевайся. Потом вызови полицию.

Дрожа, она кивает и начинает одеваться.

— Иди, — говорит он, когда она заканчивает. — Воспользуйся телефоном на кухне.

Она делает движение, чтобы обнять его, быть обнятой, — но он останавливает её, подняв руку, как регулировщик. Он не может чувствовать. Он не может любить. Не сейчас.

— Вызови полицию, — говорит он снова.

— Что... что мне им сказать? — беспомощно спрашивает она.

Марк смотрит на неё. Понятия не имеет. Как это объяснить?

— Они мёртвые? — спрашивает она; голос всё ещё пронизан шоком.

Высокий продолжает булькать и давиться, захлёбываясь собственной кровью, а напарник всё ещё пытается уползти — но никуда не движется.

— Да.

Она кивает — по-знающему, — или, может, он лишь помнит это именно так.

— Не возвращайся сюда, — говорит он.

Она не возвращается.

Марк стоит над высоким; некоторое время наблюдает, как тот борется с дыханием, потом приседает ближе — прикладывает лезвие к лицу. — Почему вы пришли сюда? — спрашивает он тускло. — Почему мы? Кто вы?

Мужчина пытается ответить, но не может говорить — только невнятное бульканье. Жгучая боль пульсирует в прямой кишке Марка; он закрывает глаза, пытаясь отогнать воспоминания об этом мужчине над ним. Он хватает его за плечо и переворачивает на живот. Тот оседает, точно тряпичная кукла — пугающая и внушительная фигура, которую он представлял раньше, — почти уже воспоминание. Марк кладёт нож рядом с ним, потом стаскивает брюки мужчины — дёргает до тех пор, пока они не оказываются вокруг колен. Он берёт нож обратно, наклоняется над мужчиной и подносит губы к его уху.

— Тсс, — шепчет он, пародируя слова нападавшего, — с первого раза всегда больно.

Он всаживает клинок и вырывает; снова и снова заколачивает его всё глубже и с большей силой, пока оба не покрываются его кровью и мужчина не перестаёт булькать и биться. Марк чувствует: тёплая кровь перекачивается из мужчины и растекается по голой груди, рукам и кистям. А потом поднимается тошнотворный запах, заполняя комнату.

Марк откатывается от него, оставляя нож вонзённым в то, что осталось от искорёженного прямого кишечника мужчины, и переводит взгляд на напарника.

Тот видел, что произошло, и отчаянно пытается убраться, — но потерял слишком много крови, получил слишком много ран, — и деваться ему некуда.

— Нет, — умоляет он. — Н-не надо!

Марк приседает и изучает его, точно учёный, рассматривающий лабораторную крысу.

Я могу отпустить тебя... мне не нужно убивать тебя... если скорая успеет достаточно быстро, они могли бы тебя спасти... тебе не надо умирать...

Но ты умрёшь.

Марк взбирается на мужчину и медленным жутким манёвром толкает его назад. Легко прижав раненого к спине, он садится на грудь и сжимает руки на горле. Он смотрит ему в глаза, пока душит его, — никогда не отводя взгляд, даже когда глаза мужчины закатываются к белкам и он выгибается и блюёт и извивается в лужах и лужицах крови и желчи, мочи и дерьма. Что-то покидает Марка в эти пустые жестокие мгновения; что-то глубоко внутри него ломается, рассыпается вдребезги. Что-то, что ему нужно, бежит прочь — и он знает уже тогда: не вернётся никогда. Это невозможно.

Мужчина мёртв. Марк ещё некоторое время продолжает его душить.

Наконец он слезает с него, идёт к дивану и садится — прямо, будто ждёт автобуса; окровавленные руки на окровавленных коленях.

Возьми их глаза,  думает он. Надо взять их чёртовы глаза.

К приезду полиции ему это уже удалось.

Одеяла... он помнит, что им дали одеяла. Не холодно, но Брук не может унять дрожь. Он только знает: одеяло, которое кто-то из медиков накидывает ему на плечи, — шершавое и давит на плечи так, что хочется стряхнуть его. Людей в доме много — не только медики и полицейские, но семь-восемь мужчин и одна женщина в деловых костюмах, говорящие тихо или прикрывая рот рукой, — снующие и записывающие, берущие всё под контроль, организующие, задающие вопросы, слушающие, наблюдающие. Они не разговаривают с ним (или с Брук) напрямую — предпочитая оставаться на периферии. Только один — пожилой лысый мужчина в брюках-чиносах и поло IZOD, который явно с ними, а не с местной полицией, — говорит с ними, и хотя выглядит главным, так и не называет себя, а Марк не может вспомнить ничего из того, что он говорит.

Всё это, кажется, происходит так быстро. Все здесь — машины и люди и огни. И вот их нет. Их тоже нет; их с Брук, — они пристёгнуты к носилкам и уносятся в машине скорой помощи. Он помнит, что почти не замечает медиков, пока Брук не тянется через узкое пространство, разделяющее их, и не кладёт одну из рук в его.

Это самое глубокое чувство любви, которое он когда-либо испытывал.