Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн
Марк медленно сокращает расстояние между ними — пока их не разделяет лишь несколько шагов. — Вы знали всё с самого начала, не правда ли?
Неожиданно она тянется свободной рукой и берёт его лицо в ладонь. Рука мягкая и тёплая. — Это не важно, — говорит она, — и с лукавым подмигиванием разворачивается и уходит по тёмному коридору к выходу; каблуки цокают о пол.
Марк хочет остановить её — знает: не может.
Частично скрытая в тени, она останавливается у пары тяжёлых двустворчатых дверей в конце коридора. — Просто помните, — говорит доктор Берри, не оглядываясь, — слава не в смерти, Марк. Никогда не была. Слава — в жизни. Она всегда была в жизни.
Она толкает двери и выходит в медленно умирающий послеполудень. Одна дверь постепенно закрывается за ней.
Другая остаётся открытой.
Марк направляется по коридору — только замедляет шаг, проходя мимо своей прежней палаты и замечая Арчи, сидящего на кровати и яростно черкающего в потрёпанной записной книжке. Их взгляды встречаются. Арчи складывает руку пистолетом — направляет на висок и нажимает воображаемый курок. Молча — улыбаясь.
Сквозь падающий пепел Марк идёт по пустой парковке. Никто не пытается его остановить. За парковкой он находит высокую траву, мягко качающуюся на ветру. Он чует океан. Он близко.
Трава превращается в дюны. Он карабкается вверх; ноги скользят в мягком песке; проходит мимо перевёрнутого и гниющего корпуса знакомого автомобиля и продолжает к вершине — откуда смотрит вниз на длинный пустой пляж и на спокойный океан дальше. Ветер треплет волосы и лицо, и он глубоко вдыхает — заполняя лёгкие. Ещё раз оглядывается на машину; изучает её некоторое время — потом спускается по склону дюны на пляж внизу.
Стоя у кромки прибоя; волны лижут ноги, Марк раздевается — вспоминая эти же ветры с Атлантики, дувшие в открытые окна их с Брук спальни в летние ночи. Мягкий, горячий ветер, как он помнит, тихо проникавший в спальню и тревоживший нежные колокольчики, которые она повесила снаружи прямо у окна рядом с их кроватью. Он помнит, как просыпался от ветров и эфирных песен колокольчиков и смотрел, как Брук спит — свернувшись на боку, колени подтянуты. До китов... до крови... и всё же в эту минуту всё кажется таким близким; выкованным вместе в единое целое — длинную, извивающуюся нить, что тянется сквозь обломки насквозь разбитой жизни, — и это, разумеется, так и есть.
Он оглядывается на дюны. Три фигуры в укутанных капюшонами — стоят и наблюдают. Первая смотрит влево; вторая смотрит прямо на него; третья смотрит вправо... Урд — в прошлое, Вердан — в настоящее, Скульд — в будущее.
Он моргает — и их нет.
Марк медленно входит в прибой. Несмотря на холод и цепкость воды, когда она достигает икр, он ныряет сквозь набегающую волну и плывёт в более глубокую воду.
Ведите меня нежно...
Он выныривает на поверхность, делает вдох и качается на волнах — позволяя морю нести себя прочь. Руки медленными дугами рассекают воду; ноги гребут снизу; он смотрит в серое небо и на заходящее солнце.
Темнота приближается — вечная ночь. Но он не чувствует ни боли, ни страха.
Больше не чувствует. Никогда — больше.
...тихо — к брегу Твоего Царства...
Марк закрывает глаза и отдаётся океану — насильно уходя под поверхность; спирально спускаясь в иную темноту, которую он принимает — даже когда мышцы устают, тело слабеет, а лёгкие горят и жаждут кислорода, который так и не придёт.
Была бы здесь Брук, она держала бы мою руку, и мы держались бы друг за друга. Глядя в глаза, мы позволили бы морю унести нас. Вместе. И ничто другое не имело бы значения... только этот момент... только мы... в безопасности любви друг друга.
Но не в этот раз, любовь моя...
Погружённый; океан снизу, сверху и со всех сторон.
Но он не один. Киты в конце концов не бросили его.
Говорите со мной... расскажите мне ваши тайны... нашепчите их мне на ухо...
Сказки... мифы... такие же реальные, как самые тёмные леса, самые глубокие океаны, самые необъятные небеса, — и такие же значительные, как величайшая любовь, предельное зло и высшая жертва...
Он помнит Брук такой, какой будет помнить её теперь всегда: умная, красивая, особенная женщина; его партнёр, возлюбленная и лучший друг — держит щенка и смотрит на цветочный луг, из которого пришла; на лице — растерянность и, странно, покой, пока она пытается понять, как могла только что почувствовать его — бегущего, пальцы в её волосах, шёпот у уха, когда они так часто держали друг друга крепко. И вот она улыбается в свете этих воспоминаний. Ушедший от неё... но не так уж далеко...
Освободите меня, говорит он китам. Исцелите меня.
И пока их меланхоличные песни тянут его ближе и ближе к незримым садам — где ужасы прошлого не имеют власти и где судьба — не молот, а объятие, поцелуй, рука любимого,
