Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

Тогда он ещё не знал, что это только начало.

На протяжении следующих нескольких лет они периодически обсуждали усыновление, но решили подождать. Два десятилетия спустя они всё ещё ждали, всё ещё говорили об этом время от времени, как будто это могло стать реальностью, — и, возможно, до инцидента так оно и было.

Предмет зависти друзей и родственников, они единственная пара, которой удалось сохранить отношения за все эти годы, ведь, к сожалению, все остальные знакомые, женившиеся примерно в то же время, давно развелись или разошлись. Чуть больше года назад они отпраздновали девятнадцатую годовщину свадьбы, и казалось — возможно всё. Счастье было не роскошью, а данностью. Но ни один из них не мог предположить, что двадцатая годовщина придётся на такое горе.

Отпразднованная несколько месяцев назад, она оказалась тихой и натужной. Собрались несколько близких друзей и родственников; был торт, шампанское и неловкий светский разговор. Хотя Брук тоже была сама не своя — он никогда не забудет, каким осунувшимся и бледным было её лицо в тот день, — Марк был, вне всяких сомнений, восьмисоткилограммовой гориллой в комнате, и все это понимали. Только что выписавшись из больницы, он продержится дома ещё лишь несколько дней, после чего ему снова придётся вернуться туда. Сполдинг позвонил и извинился, что не смог приехать. Он заранее забронировал пышный тур по Европе и не успевал вернуться вовремя.

Брук была на него в обиде за то, что он пропустил этот день, — считала, что его присутствие могло бы помочь выздоровлению Марка. Но Марк думал, что так даже лучше. Он не хотел, чтобы Сполдинг видел его таким.

Нынешняя версия себя, думает Марк, и без того достаточно жалка.

Второе возвращение домой из больницы прошло лучше первого, и казалось, что он справится. Марк решил при необходимости притворяться, что всё хорошо, — но обратно туда он не вернётся никогда. Надо найти способ жить за пределами тех ужасных стен — или умереть, пытаясь. Он принял это решение в свой последний там вечер, лёжа на той жуткой жёсткой кровати с хрустящими простынями, пахнущими хлоркой, смотря на трещины в потолке и слушая, как сосед на соседней кровати храпит и булькает точно сломанный кран.

Как каждую ночь, ему дали лекарство, чтобы помочь уснуть. Оно оставило его в дремотном состоянии, но он почти уверен — и сейчас тоже, — что ещё бодрствовал, когда дверь в палату открылась и вошла тёмная фигура. Свет из коридора раздвинул тени, обнажив миниатюрную медсестру в полной форме и шапочке. Он помнит, что ему показалось странным видеть медсестру в шапочке: никто из персонала отделения, которых он видел раньше, её не носил. Ещё он помнит, что решил: она, должно быть, новенькая в ночной смене, поскольку прежде он её не видел.

Когда дверь медленно закрылась за ней, лунный свет, сочившийся через единственное окно в палате, лёг на её лицо. Ей было, пожалуй, около тридцати, и она была одной из самых ослепительно красивых женщин, которых он когда-либо видел. Волосы воронова крыла, подобранные под шапочку; кожа безупречная; глаза большие, выразительные и настолько тёмно-карие, что тоже граничили с чёрным.

Притягательность её фигуры угадывалась даже под безликой полиэстеровой формой.

Марк лежал неподвижно, голова прижата к подушке, не в силах оторвать от неё взгляда. В эту ночь в отделении стояла необычная тишина. Ни стонов, ни криков, ни торопливых шагов санитаров и медсестёр по коридорам, ни редкого приглушённого разговора у ближайшего сестринского поста в конце коридора. Было так тихо, что он даже засомневался, не снится ли ему всё это. Но потом медсестра пересекла комнату плавной походкой, остановилась у его кровати, и её прекрасные глаза взглянули на него сверху вниз — с равной долей красоты и напряжённости.

Несмотря на красоту, в этой женщине было что-то странное.

Что-то тревожащее.

Марк заметил татуировку змеи, обвившей левое запястье, — хвост уходил на ладонь, голова достигала начала предплечья. Тело змеи было серым и толстым, язык раздвоенный и выпущенный наружу. Она заметила его взгляд и кивнула — как будто это должно было что-то ему сказать, как будто они разделили теперь тайну. От женщины исходил соблазнительный, но едва уловимый запах — что-то похожее на духи, но не похожее ни на что, что он прежде чувствовал. Он оставил его в дурмане, опьянённым похотью; Марк почувствовал, как под простынями начинает возбуждаться, несмотря на все попытки противостоять этому. Женщина заметила и это, с насмешливым любопытством скользнув взглядом по образовавшемуся под простынями бугорку. Она улыбнулась, раздвинув полные губы и открыв красивые, идеальные, ослепительно-белые зубы.

— Таблетки, которые вам дают, — сказала она тихим голосом, — они заставляют вас видеть сны, не так ли?

— Да.

— Это не сны. — Наклоняясь ближе и перегибаясь вперёд, она потянулась к нему, схватила голову его эрекции и сжала сквозь простыни. — Вы понимаете?

Он непроизвольно застонал, когда оргазм взорвался в нём, сотрясая его тело дрожью и волной экстаза, какого он никогда не знал и даже не мог себе представить. Это было так интенсивно, что в какой-то момент он буквально потерял сознание, а придя в себя, обнаружил её всё ещё здесь, всё ещё наблюдающей за ним, руки снова по швам.

Даже когда он пытался отдышаться и унять дрожь, его захлестнула волна вины. У него не было физического контакта ни с кем, кроме Брук, уже много лет. Он не хотел этого, но не мог ему сопротивляться, не смог удержаться. Одно лишь прикосновение этой женщины сорвало его