Правила притворства - Зоя Берг

Он встает - налить воды. Я смотрю на пульт. Встаю. Беру. Кладу на левый подлокотник. Сажусь обратно. Открываю книгу. Макс возвращается. Садится. Смотрит на правый подлокотник. Потом на левый. Берет пульт. Кладет на правый.

Молча.

Я читаю. Он смотрит телевизор. Через двадцать минут он снова встает - приспичило видимо прогулться кое-куда. Я беру пульт. Кладу на левый. Он возвращается. Садится. Смотрит на левый подлокотник. На правый. Берет пульт. Кладет на правый. По-прежнему молча.

Я читаю одну и ту же страницу уже полчаса.

День второй.

Я прихожу домой из студии раньше обычного. На кухне - записка. Макс пишет от руки. Вот ровно как на той – первой визитке. Ровный, четкий почерк, никаких смс если можно обойтись бумагой.

«Буду поздно. Встреча до девяти».

Я смотрю на записку. Кладу на место. Иду к плющу. Проверяю листья. Все в порядке - плющ дотянулся до второй стены, я подвязала новую веревочку в прошлую среду.

- Как ты? - говорю я ему.

Плющ молчит.

- Правильно, - говорю я. - Молчание - золото.

Иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю на правый подлокотник. Пульт лежит на месте - справа. Четкий, ровный, как все у Макса. Я беру его. Кладу на левый. Встаю. Иду на кухню ставить чайник.

«Справа он кладет. Всегда справа. Как будто так и должно быть. Как будто все в его мире стоит именно там, где он решил, и никто не смеет трогать».

Вика небось тоже всегда клала справа.

- Стоп, - говорю я себе. - Не надо.

Чайник закипает.

День третий.

Я сижу с книгой. Он приходит с работы, раздевается, идет в комнату. Берет пульт - с левого подлокотника. Смотрит на него секунду. Кладет на правый. Садится.

- Соня.

- Что.

- Ты перекладываешь пульт.

- Случайно.

- Три дня подряд.

- Я на него облокачиваюсь. Он мешает.

- Ты облокачиваешься на подлокотник?

- Да.

- Нет. Ты всегда сидишь в углу дивана.

Я переворачиваю страницу.

- Соня.

- Что.

- Ты злишься.

- Нет.

- Три дня «все нормально» - это не нормально.

- Макс, - говорю я с улыбкой, которая у меня получается очень спокойной и очень взрослой, - я просто немного устала. Работа, переезд, бабушка… скоро. Все накопилось. Ничего личного.

Он смотрит на меня. Молчит и вздыхает. Вздыхает и молчит.

- Хорошо, - говорит он наконец.

Берет пульт. Кладет на правый подлокотник. Включает телевизор. Я читаю. Он смотрит. Через десять минут он встает за телефоном. Я смотрю на пульт. Не трогаю.

- Достаточно, - говорю я себе. - Хватит.

Он возвращается. Садится. Смотрит на пульт - справа, на месте. Потом на меня. Ничего не говорит. Но вздыхать перестает.

На четвертый день я прихожу домой и обнаруживаю, что мои горшки переехали. Не все - только три, что стояли на подоконнике в комнате. Переехали на кухонный подоконник - тот, который смотрит на юг. Там больше солнца. Я сама думала их туда поставить, но все время забывала.

Рядом - записка.

«Здесь светлее».

Три слова. Ровный почерк. Я стою и смотрю на горшки. На записку. На горшки снова. Потом иду в комнату. Сажусь на диван. Смотрю в потолок.

«Он передвинул горшки, - думаю я. - Потому что там светлее. Просто так. Без просьбы. Заметил и сделал».

Это нечестно. Я перекладываю его пульт, а он передвигает мои горшки.

«Мы оба идиоты, - думаю я. - Но он идиот добрее».

Вечером звонит Катя - как чувствует.

- Ну? - говорит она вместо приветствия.

- Что «ну»?

- Что у вас там?

- Нормально.

- Так…

- Да правда, нормально!

- Соня. Я тебя знаю всю жизнь. Если ты говоришь «нормально», значит ты придумала себе проблему.

- Это не я придумала, - вздыхаю.

- Рассказывай, - почти приказ.

Я рассказываю. Про ужин. Про Вику. Про очень мило. Про жалюзи на его лице. Про три дня молчания, пульт и горшки. Катя слушает. Не перебивает - это она умеет, когда надо. Потом говорит:

- Ты... ревнуешь?

- Я не ревную.

- Соня.

- Я злюсь. Это другое.

- Это одно и то же.

- Катя, это принципиально разные вещи - злиться на человека и...

- И что?

- И... не злиться.

- Блестящая аргументация.

- Катя…

- Соня! - рявкает. - Ты три дня перекладываешь его пульт. Ты разговариваешь с плющом. Ты пересказываешь мне про горшки таким голосом, как будто это важно.

- Это важно, - говорю я. - Потому что это странно. Он просто взял и...

- Позаботился.

Я замолкаю.

- Это не «странно», - говорит Катя. - Это «приятно». Ты просто не умеешь, когда приятно без предупреждения.

Я смотрю в потолок. Белый. Чистый. Без Африки.

- Катя, - говорю я.

- Что.

- Он закрылся, когда я спросила про нее.

- Может, есть причина.

- Или он до сих пор...

- Или не до сих пор. Ты спрашивала нормально?

- Я спросила кто она. Он сказал «бывшая». Я сказала «поняла». Он сказал «что ты поняла». Я сказала «ничего».

- Соня, - Катя вздыхает, - это не разговор. Это перестрелка в темноте.

- Я не умею по-другому.

- Умеешь. Ты просто боишься.

- Он передвинул горшки, - говорю я тихо.

- Да.

- Туда, куда я сама хотела их поставить.

- Да.

- Он не знал, что я хотела.

- Догадался, - говорит Катя. - Смотрел и понял.

Я смотрю на южный подоконник из комнаты. Оттуда, где я сижу, видно три горшка - на солнце, все три. Фиалки уже тянутся.

- Я не ревную, - говорю я.

- Хорошо.

- Это просто гормоны и совместный быт.

- Конечно.

- Катя.

- Что.

- Заткнись.

Она смеется. Я бросаю трубку. Сижу еще минуту. Потом встаю, иду в комнату, беру пульт с левого подлокотника - я переложила его машинально, пока разговаривала - и кладу на правый.

Вечером Макс приходит в половину девятого. Я сижу с чаем и ноутбуком - разбираю заказы на следующую неделю. Он раздевается, проходит в комнату, видит пульт на месте - справа, там, где должен быть. Ничего не говорит.

Идет на кухню. Ставит турку.