Изменил, Сибиряк? Признавайся! - Елена Архипова

– И ты помогаешь, – это был не вопрос, Марьяна уже всё поняла.

– Да, как могу. Я крёстный этой девочки-ромашки, Марьяна. Для меня это не пустой звук. Когда я увидел тебя в компании Быкова, и то, как он… Как вы с ним держитесь за руки, я думал – придушу его. Наталья меня удержала. Вот с виду девочка-ромашка, а всё понимает…

– О да! Ромашка! Вот с такенными шипами! – Марьяна искренне рассмеялась и показала пальцами размер шипов. – И видела, и слышала, как она эту твою вешалку на копытах грамотно на место поставила. Молодец, девчонка! Только вот я-то свои выводы на тот момент сделала. Уверена, что и не я одна.

– Так ты меня ревновала? – он вдруг посмотрел на неё с такой надеждой в глазах, что Марьяна не смогла соврать, призналась:

– Ревновала. Бесилась. Думала, что ты уже нашел мне замену в её лице. Она молодая, красивая, стройная – всё, как ты любишь…

– Нет, – сказал, глядя в глаза своей тигрице. – С тех пор, как ты ворвалась вихрем в мою жизнь, ни на одну женщину даже смотреть не могу. Ты – единственная.

Он сказал это буднично, без пафоса, но Марьяна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она опустила глаза, чтобы он не увидел, как они блестят.

– Марьяш, я знаю, что дурак, и, прежде чем уезжать, мог сказать хоть пару слов. Объяснить. Пообещать, что вернусь. Но я не мог и не могу это объяснять. А вернуться… Уходя туда, мы не можем этого обещать, можем лишь надеяться, что у нас это получится.

Он вновь запустил пятерню в волосы, провел назад, к затылку, и продолжил:

– Теперь всё. Все вопросы закрыты. Семья командира под присмотром. Временно живут у меня. Дай мне два-три дня на то, чтобы решить их квартирный вопрос. Если хочешь, я вас познакомлю со Светланой и Натальей… – Он хотел сказать что-то ещё, но Марьяна его перебила:

– А хочу!

– Думаю, они… – продолжил говорить ещё по инерции, и тут до Фролова дошел смысл сказанного Марьяной. – Хочешь?

– Да. Хочу. Наталья чем-то напоминает мне меня саму. Я тоже вынуждена была научиться давать жесткий отпор таким, как эта Мерлин.

Мужчина молча поднялся со своего места, обошел стол, подошел к Марьяне, потянул её за руку, вынуждая встать, и, только она поднялась, впился в её губы жадным поцелуем.

Поцелуй вышел требовательным, голодным, словно он ждал этого мгновения слишком долго и теперь не мог остановиться. Михаил обхватил её лицо ладонями, большими пальцами скользнул по скулам, запрокинул её голову чуть назад, углубляя натиск. Марьяна на мгновение растерялась – от резкости, от жара его губ, от того, как тесно он прижал её к себе, но уже в следующий миг ответила, вцепившись пальцами в его плечи, словно боялась упасть или хотела, чтобы он не смел отстраниться.

Воздух между ними будто выгорел. Он целовал жадно, с каким-то диким, лютым напором – так, как если бы хотел выпить её до дна. Его губы были горячими, язык настойчиво искал её язык, сплетался, дразнил, заставлял забыть всё, что было до этого мгновения.

В висках зашумело, в груди стало тесно от нехватки воздуха, но ни он, ни она не желали размыкать губ. Михаил скользнул рукой по её спине, притянул ещё крепче, и она почувствовала, как напряжены его мышцы, как тяжело и часто он дышит, даже не прерывая поцелуя.

Когда они всё же оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, у Марьяны кружилась голова. Губы горели, и она видела в его потемневших глазах огонь, от которого невозможно было отвести взгляд.

Михаил провёл большим пальцем по её нижней губе, чуть припухшей от его напора, и усмехнулся одними уголками рта, проговорил хрипло, довольно, словно только теперь всё встало на свои места.

Заговорил, глядя в её глаза:

– Я привык, что мои проблемы никого не касаются. Я думал, что если расскажу про Наталью и её мать, то ты подумаешь, что я отмазываюсь. Если расскажу про всё без подробностей – ты не поверишь. Если начну объяснять – запутаюсь в словах. Я солдат, Марьяна. Я умею стрелять, планировать операции, брать на себя ответственность за жизни людей. А говорить о том, что у меня внутри… – он положил её ладонь себе на грудь, – это никому не интересно.

– Мне интересно, – сказала она тихо. – Миш, я не боюсь твоего прошлого. Я не боюсь Натальи, твоих обязательств, твоих… тайн, которые ты не можешь мне открыть. Я боюсь только одного.

– Чего?

– Что ты снова замкнёшься. Что в следующий раз, когда понадобится уехать или помочь кому-то, ты просто исчезнешь и оставишь меня гадать, что я сделала не так.

Он молчал долго. Потом высвободил руку, обхватил её лицо ладонями и посмотрел в глаза так пристально, что она почувствовала себя будто под прицелом – но прицелом любящим, защищающим.

– Не исчезну, – сказал он. – Обещаю. Теперь точно нет. Хватит, отвоевался. Я почти не видел, как росла Любаша, моя старшая дочь. Но я не хочу повторять свою ошибку во второй раз. Я хочу, чтобы ты поняла: для меня ты – не просто женщина, с которой я провел ночь. Ты – моя женщина. И я хочу быть твоим. По-настоящему. Я помогу вам выиграть дело против Кривоноса. Такие уроды, как он, должны отвечать за свои поступки.

– Поможешь?

– Конечно. Ты не будешь проходить через это одна, – он коснулся губами её лба, затем щеки, затем уголка губ. – Знаешь, – заговорил он хрипловато, – я ведь, когда уезжал, думал: может, зря я с тобой тогда… связался. Зря надежду дал? Думал, тебе такой жизни не надо – с вечными недоговорками, с моим прошлым, с долгами перед погибшими. А потом понял: дело не в том, надо тебе или нет. А в том, что без тебя мне она не нужна. Любая жизнь.

Марьяна ничего не ответила. Она просто прильнула к нему, уткнулась лицом в плечо и почувствовала, как его руки сомкнулись вокруг неё – крепко, надёжно, так, что весь мир мог рухнуть, но здесь, в этом кольце, было тихо и безопасно.

– Марьяш, а в