Изменил, Сибиряк? Признавайся! - Елена Архипова

Когда он вошёл в неё, она охнула и зажмурилась, словно это был первый раз с ним… Словно это было в первый раз…

Она напряглась, натянулась, как тетива лука, задрожала и прикусила его плечо.

Он усмехнулся, сделал толчок, ещё толчок, и Марьяна отпустила, расслабилась, выгнулась в пояснице, подставляя свою роскошную грудь под его губы.

О, вот кого не надо было просить дважды: с голодным урчанием, как большой кот, он жадно припал к ней и втянул горячими сухими губами сосок, тут же взяв его в плен своего наглого языка.

Вторую грудь накрыл горячей крепкой ладонью, чтобы она не скучала и не чувствовала себя обделённой, и жадно сжал пальцами, выкрутил сосок, почти до боли, но до такой жгучей, сладкой, вышибающей сознание.

Они двигались в едином ритме, то ускоряясь, то замедляясь, словно танцуя танец, который знали наизусть, но каждый раз открывая его заново.

Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под её ладонями, как он сдерживает дыхание, стараясь продлить каждое мгновение, и от этого её сердце билось так сильно, что казалось – оно вот-вот выпрыгнет.

– Смотри на меня, – попросил он, и она послушно открыла глаза, утонув в темной глубине его зрачков. – Только на меня.

Моргнув, она уставилась прямо в его глаза – омуты, водовороты. Никогда, никогда она не смотрела во время секса в глаза мужчинам. Не хотела. Не могла себе позволить. Глаза – это душа, это то, что не умеет врать, это то, что цепляет навсегда. А она не хотела, всячески избегала этого.

Но сейчас… Сейчас она была не просто обнажена телом – она обнажала свою душу, раскрывала её, дарила.

И он забирал, забирал и благодарил, отдавая в ответ себя самого. Не просто и не только тело – всего, до последней клетки, до последнего атома…

И когда мир вокруг рассыпался на тысячи осколков, она выдохнула его имя снова. Он догнал её в пару мощных движений, прижал к себе, изливаясь в неё весь, без остатка. Прижал крепко, словно хотел растворить в своём тепле, укрыть от всего, что могло причинить ей боль.

Рухнул на неё, словно из него весь воздух внезапно выкачали, тяжело дыша и не в силах шевелиться. Марьяна, кажется, не чувствовала тяжесть его тела, находясь в стране розовых единорогов и радужных пони…

Он опомнился первым, резко перекатился на бок и притянул её к себе на грудь. Ещё не придя в себя, она автоматически закинула на него ногу, которую он тут же припечатал к своему телу своей ручищей.

Марьяна прижалась к его телу, и этот жар и мерный стук сердца наконец возвратили её в реальность.

Она моргнула, потом ещё раз. Едва заметно улыбнулась и уткнулась лицом в его грудь, ощутимо поцарапывая его тело ногтями.

Миша счастливо выдохнул. Вот теперь, сейчас, этот собственнический жест сказал ему: всё.

Мой.

Твоя.

А потом они лежали, переплетенные ногами и руками, он гладил её по спине медленными, успокаивающими движениями, а она прижималась к его груди лицом, вдыхая его запах, и медленно возвращалась в действительность.

– Теперь никуда не уедешь, – пробормотала она, целуя его шрам на груди, чуть выше сердца. – Не пущу.

Он тихо рассмеялся, и вибрация его смеха передалась ей, согревая изнутри.

– И не собирался даже, – он поцеловал её в макушку и прошептал: – Я уже дома.

Глава 21

Глава 21

Фролов проснулся среди ночи как от толчка в бок, дернулся и открыл глаза. Рука сама потянулась в сторону – пошарил рядом с собой с той стороны, где спала Марьяна – нету. Ушла…

Сердце глухо стукнуло в рёбра. Наверняка разбудил своим криком. Во сне он опять воевал.

Сел на кровати, увидел, что из-под закрытой двери пробивается тусклый свет, хмыкнул:

– Совсем крыша едет. Куда бы она могла уйти? Она у себя дома.

Легко поднялся с кровати, нашел на кресле чистое и сухое полотенце – то, другое, они с Марьяшей где-то в районе кухни потеряли – обмотал, закрепив на бёдрах, и вышел из спальни.

Его тигрица нашлась на кухне. И она… готовила? Вот сейчас?

Часы на микроволновке показывали пять часов утра.

Женщина стояла к нему спиной и что-то быстро нарезала на доске.

Боясь напугать, кашлянул, привлекая её внимание, но с места не сдвинулся.

Можно запросто, вот так по-глупому, получить бытовую травму.

У неё нож в руке. Напугается, резко дернется с ножом наперевес, и здравствуй, неотложка. Оно им надо?

Марьяна отложила нож и лишь потом повернулась.

“Не получил бы, – отметил мысленно, – не из пугливых, значит, зайка моя. Хорошо”.

А женщина смущенно улыбнулась и, кивнув себе за спину, проговорила:

– Кушать будешь?

– Буду.

– Омлет с овощами и ветчиной, – уточнила.

– Буду. Голоден как волк!

Он подошёл к Марьяне близко, на мгновение коснулся пальцами её запястья – лёгкое, почти невесомое касание, от которого у неё по коже побежали мурашки, закинул её руку себе на шею, обхватил за талию, притянул к себе.

– До тебя голоден, тигрица моя, – толкнулся в неё пахом, где уже опять было всё в полной боевой готовности. – Сожрать тебя готов! Всю.

– А не подавишься? – улыбнулась хитро. – Я совсем не те твои суповые наборы, с которыми тебя привыкли видеть.

– Мне по статусу неприлично появляться на всех этих тусовках без сопровождения. Все эти модные тенденции на худобу, чтоб их… Костей нажрался уже по самые гланды. А женщин с такими шикарными формами, как у тебя… – сделал вид, что на секунду задумался, – ты одна. Околдовала меня, в плен взяла. Думать ни о чем не могу. Везде ты и твой запах мерещатся…

Он провел рукой по спине женщины вверх, ухватил её за шею, там, где начинались первые волоски, огладил, уткнулся лбом в её лоб. Глядя в глаза, прошептал:

– Марьяш, я знаю о своей репутации заядлого бабника. Но не со всеми из них я спал, а с теми, с кем и был секс – они все были одноразовыми. Разве что с Мерлин совпало несколько раз подряд появиться на разных мероприятиях. Но и там было больше на публику. Ни с одной из них не хотелось остаться на ночь. Кстати, я и не