Демонические наслаждения - Марго Смайт

30 ноября прошлого года.

То, насколько отвратительно у Уиллоу Бэйкер пахнет изо рта, само по себе доказательство её мерзости. Даже при том, что по зданию разгуливает стрелок, я скорее предпочту столкнуться с ним лицом к лицу, чем ещё минуту торчать напротив неё.

— Уиллоу, да отпусти ты меня нахуй! — рычу на неё, но бесполезно.

Держа меня за обе руки, она всё пытается вытащить меня за дверь, волосы у неё взъерошены и стоят дыбом вокруг распухшего, свекольно-красного лица.

— Нам надо идти, нам надо идти! — визжит она, в ноздри бьёт новый порыв гнили и жвачки со вкусом арбуза. — Тут только один выход, мы не можем здесь оставаться, если он нас найдёт, нам будет некуда бежать⁠…

Желудок неприятно сводит, хотя трудно сказать, от её слов это или просто от неё самой.

— Если он нас найдёт, он пристрелит нас на месте. Нам надо прятаться, тупая ты пизда, — шиплю на неё, даже не пытаясь смягчить слова.

Во-первых, через час мы будем мертвы, а во-вторых, судя по её выпученным, обезумевшим от паники глазам, она всё равно ничего не вспомнит, даже если мы чудом выживем. Несмотря на серьёзность ситуации, несмотря на собственный страх, который обматывает меня льдом, есть что-то невероятно освобождающее в том, что я могу сказать ей в лицо всё, что хочу, без последствий. И, господи, я собираюсь насладиться этой свободой, если это последнее, что у меня будет. Особенно если это последнее, что у меня будет.

Уиллоу продолжает тянуть меня, издавая звуки, похожие на ослиный рёв.

— Отпусти меня нахуй. Ты вообще представляешь, как сильно я тебя ненавижу? Как ты меня, блядь, достала, постоянно пытаясь говорить со мной о своих тупых личинках? С какого хуя ты решила, что мне это интересно? И твои ёбаные замечания про то, как я одеваюсь, и твои бесконечные напоминания, что я не из этой страны? Ой, зелёный чай, Роксана, это вы там в Польше пьёте? А как это будет по-польски, Роксана? Ой, какие мы, должно быть, странные для польской девочки, — передразниваю я её нытьё, а потом голос у меня становится жёстче. — Я из Румынии! Не из Польши! Десять ёбаных лет этого дерьма! — я пытаюсь вырваться, но хватка её коротких, унизанных кольцами пальцев оказывается на удивление сильной. — Мне поебать, что ты будешь делать, только отъебись от меня. Выкручивайся сама! И прекрати этот ёбаный шум, он тебя услышит, и ты нас обоих угробишь!

Не то чтобы они и так не доставляли мне удовольствие, но мои слова доставили бы мне ещё больше радости, если бы хоть как-то действовали на Уиллоу. Но она полностью не в себе. По её лицу вообще не видно, чтобы она понимала хоть слово из того, что я говорю.

Как это недостойно!

Мне тоже страшно, страшнее, чем когда-либо в жизни: конечности немеют от ужаса, руки дрожат. Но я не думаю, что когда-нибудь смогла бы вот так потерять контроль над собой. Люди, которые могут, отвратительны.

Я смотрю в зеркало над тумбой у раковины: в отражении виден длинный туалет, два ряда деревянных кабинок друг напротив друга на фоне потрескавшейся белой плитки. И мы с ней впереди, в нашем враждебном полуцепе. На моём лице написано, что с меня хватит.

Я с силой вгоняю колено Уиллоу в промежность. Приём работает против женщин так же хорошо, как и против мужчин, одна из немногих полезных вещей, которым меня научили в школе. Уиллоу наконец отпускает меня и зажимает руки между ног, задыхаясь и сгибаясь пополам. Как бы ни было приятно на это смотреть, я не трачу ни секунды. Резко развернувшись, иду к кабинкам, чтобы спрятаться в одной из них.

Но я делаю всего несколько шагов, когда позади раздаётся громкий хлопок, а следом почти сразу второй, оглушительный. По мне проходит резкая дрожь, словно холодный фронт разрезает воздух.

Медленно оборачиваюсь, настолько уверенная в том, что увижу, что, когда взгляд наконец упирается в картину передо мной, меня почти накрывает дежавю, ощущение, будто я проживала этот миг тысячу раз. Уиллоу распластана на полу, брызги её крови марают белизну плитки рядом с сушилкой для рук, а более крупная лужа молча расползается вокруг её безжизненного тела.

Эндрю, блядь, Уилсон в вельветовых брюках стоит над её неподвижным телом, пот блестит на его лысеющей голове. Как пара смоляных глаз, ствол его дробовика смотрит прямо мне в лицо. Ужас скручивается в животе, как клубок змей, вымоченных в кислоте.

Эндрю холодно смотрит на меня, прищурив один глаз у своего клювовидного носа, целясь в меня.

— Подожди! Подожди! — выдавливаю, поднимая руки в жесте сдачи, совершенно не представляя, что именно сказать, чтобы он не пристрелил меня на месте.

Взгляд цепляется за прямоугольную выпуклость в кармане вязаного платья Уиллоу.

— Дай мне стрельнуть у неё сигарету, — показываю на неё, не понимая, что именно хочу сказать, пока не говорю. — Я бросила два года назад, потому что Сайлас меня заебал своим нытьём, и, сука, как же я жалею, что бросила. Дай мне выкурить одну. Давай, Уилсон, я же не так уж много прошу.

Он молча смотрит на меня одно мгновение, ноги у меня грозят подломиться.

Но потом он опускает дробовик и резким движением головы даёт мне разрешение. Я, спотыкаясь иду к телу Уиллоу, если это уже тело.

Не могу решить, присесть ли рядом с ней на корточки или опуститься на колени, и в своей бешеной нерешительности делаю что-то среднее: неловко падаю на одно колено, а вторую ногу сгибаю перед собой. Колготки рвутся по вертикали прямо в паху, и я, по-дурацки, чувствую смущение. Я злюсь. На себя и на Уилсона. Он сейчас меня пристрелит. Я не обязана сохранять перед ним приличия. Даже если я от страха обделаюсь, а люди, уверена, в таких ситуациях так и делают, я не собираюсь краснеть из-за него. И так достаточно того, что он видит меня напуганной. Он не имеет права видеть меня ещё и униженной.

Пальцы у меня заметно устойчивее, чем раньше, когда я лезу в карман Уиллоу, нащупываю обёрнутую фольгой пачку и вытаскиваю. Меня накрывает новая волна тошноты, когда взгляд цепляется за маленькое багровое пятнышко на фольге, всего в сантиметре от большого пальца. Подавляю позыв к рвоте и вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы достать сигарету, одновременно поднимаясь. На фольге остаются