Демонические наслаждения - Марго Смайт
И когда это он стал таким фанатом миссионерской позиции? Когда мы только начали трахаться, ему нравилось прижимать меня к стене, как невесомую куклу, его огромные ладони были под моей задницей, а язык грабил мой рот до тех пор, пока губы не становились припухшими и нежными. Я даже не помню, когда мы в последний раз делали «шестьдесят девять», но бо̀льшую часть того года, когда мне исполнилось двадцать, я провела с его членом во рту, пока он сосал мой клитор. Затем, когда мы только поженились, всё сводилось к тому, чтобы трахать меня сзади. На четвереньках на кровати, перегнувшись через его письменный стол или же с вытянутыми руками, упёртыми в стену, — моя голая задница постоянно была в воздухе, и я была готова на всё, пока он входил в меня с животными стонами, хватая за загривок или же хлопая по ягодицам, пока они не становились ярко-красными, а я умоляла его своим самым сладким голосом:
— Пожалуйста, Папочка, перестань, мне больно.
О, надо же, я и правда чувствую укол чего-то при воспоминании о том, как Сайлас рычал:
— Не раньше, чем ты научишься быть послушной девочкой.
Он продолжал шлёпать меня, его член неумолимо бил по моей точке G, пока он вколачивался в меня с энергией, которая сейчас кажется невозможной. Но когда-то он был способен на всё это. Он заставлял меня кончать каждую ночь, иногда по нескольку раз.
Так, когда, разрази меня ад, он начал трахать меня так, будто всё это специально задумано, чтобы не доставить мне ни капли удовольствия?
Если повспоминать, думаю, примерно в то время, когда мне исполнилось двадцать пять.
Снаружи отъезжает мусоровоз, и я возвращаюсь в настоящее, когда кряхтение Сайласа становится оглушительным в тишине. Как и шлепки его члена, разбрызгивающего смазку вокруг моей безразличной дырочки. Я действительно переборщила с количеством сегодня. В следующий раз хватит и половины. Кто знает, может быть, я получу больше кайфа, если там внизу будет суше.
Я пытаюсь втиснуть ладони между нами, чтобы надавить на низ живота в надежде, что это поможет члену Сайласа коснуться чего-то чувствительного. Но он бросает на меня раздражённый взгляд, когда я случайно впиваюсь ногтями в его живот. Я оставляю эти попытки, возвращаясь вместо этого к воспоминаниям о моём двадцатипятилетии.
Он принёс мне букет из двадцати пяти роз, тёмно-красных, как кровь из глубокой раны, вместо привычных нежно-розовых. Он больше никогда не дарил мне нежно-розовые, но тогда я ещё этого не знала. Он заранее сказал, что везёт меня в высококлассный ресторан аж в Манчестер, и дал платье. Совсем другое по стилю, чем все те светлые платья с рюшами, которые он обычно предпочитал. Это платье было цвета «полночный синий», с глубоким декольте и разрезом. Когда он впервые увидел меня в нём, с уложенными волосами и макияжем под стать образу, он сказал глухим голосом:
— Ты превратилась в такую элегантную, зрелую женщину.
Именно воспоминание о том, как он произнёс слово «зрелую», до сих пор заставляет мои внутренности сжиматься от неопределённого ужаса. Я не хочу зацикливаться на этом, даже сейчас. Отсутствие всяких отвлечений лучше, чем такое отвлечение.
Ещё больше потных капель «дождя» падает на мои титьки и лоб. Ещё больше натужных стонов эхом разносится по спальне, пока Сайлас продолжает свой боевой труд. Я подавляю желание зевнуть.
А что, если дело во мне? В конце концов, объективно говоря, он хорошо оснащён. Что, если моя пизда растянулась от использования, как кусок эластичной одежды, которую слишком часто стирали и носили? Какая отвратительная, пугающая мысль. Но так ли это? Может, мне стоит заняться упражнениями Кегеля или чем-то в этом роде? Или… теперь, когда Сайласу перевалило за сорок, его член уже не становится таким твёрдым, как раньше? Это как-то связано с кровотоком? Если подумать, это может быть из-за моей собственной снижающейся эластичности сосудов. В конце концов, есть большая разница между девятнадцатью и двадцатью девятью годами, о чём Сайлас любит мне напоминать.
— Ты так отличаешься от той, какой была при нашей первой встрече.
В нынешние дни я просто игнорирую его, но когда он сказал мне это в первый раз, с многозначительным, смутно недовольным видом, я проплакала в ванной целый час, изучая первые тонкие морщинки, начавшие появляться на лбу и вокруг глаз, когда я улыбалась.
С тех пор я стараюсь не улыбаться.
— Можно закину ноги тебе на плечи? — спрашиваю я Сайласа, едва не добавив: «Пожалуйста, Папочка», гадая, как бы он отнёсся к этому сейчас.
Моя просьба удостаивается ещё одного недовольного взгляда.
— Всего на чуть-чуть. Я уже так близко, — лгу я, не будучи уверенной, достаточно ли ему дела, чтобы этот аргумент его убедил.
Он раздражённо пыхтит, но выпрямляется и поднимает мне ноги, пристраивая мои лодыжки по обе стороны от своих ключиц. Он нависает надо мной. Сухожилия в моих икрах и бёдрах растягиваются, но это неважно, потому что… вот оно, леди и джентльмены, у нас есть трение!
Я ахаю и стону, когда его лобковые волосы задевают мой клитор при каждом толчке, а кончик его члена томно скользит по передней стенке моей киски, задевая нервные окончания и заставляя меня сжиматься вокруг него в спазмах. Пальцы на ногах поджимаются, и я сжимаю в кулаках тёмное покрывало под собой, ощущая скользкий атлас между пальцами. Ёбанная нирвана!
— Так хорошо, да, вот так, — мяукаю я, закрывая глаза, чтобы не видеть его настоящего выражения лица и иметь возможность представить то, которое было у него десять лет назад. — О-о-ох, да, прямо там.
Внезапно звуки влажных шлепков превращаются в оркестр, и мою кожу покалывает, когда он скользит одной рукой вниз по моему бедру. Жар заливает основание позвоночника, я прогибаю спину и запускаю пальцы в свои волосы, мои стоны превращаются в крики, идущие из самой глубины груди.
Подождите! Неужели я сейчас…? Неужели я действительно смогу… о боже… блаженство ослепляет, я на самом краю, мне просто нужно перешагнуть через него, просто…
И всё исчезло.
Открыв глаза, я
