Среди чудовищ - Джулия Рут

как она перестает быть дурацкой. За Юллан мне в жизни не угнаться, она слишком очевидно мне поддается, позволяя уронить себя в снег, чтобы сразу же макнуть в него головой. Фыркая и отплеваясь, я бросаюсь за ней, спотыкаюсь, падаю, снег повсюду, везде… я сама становлюсь этим снегом, кружа за хохочущей девушкой по поляне. Она ухитряется на бегу дразниться и бросать в меня снежками, увернуться у меня конечно же не получается и спустя пару минут я уже вся мокрая и задыхаюсь.

— Что, сдаешься? — падает она в снег рядом со мной.

— Еще… чего… не хватало…

Она смеется и треплет меня по голове с какой-то странной нежностью.

— Пожалуй, хватит бесноваться… Если ты заболеешь, мне голову открутят.

Я бездумно смотрю в светлеющее небо над нашими головами. Все тело горячее, все тело живое — словно всю свою жизнь до этого было холодное, мертвое.

— Не открутят. Ты же их сестра, они тебя любят.

Юллан улыбается — на этот раз немного грустно, становясь неуловимо похожей на Кьелла.

— Глупышка. Ничего-то ты не понимаешь…

Я хочу спросить — чего не понимаю, может объяснишь уже хотя бы ты, почему со мной тут так носятся, этому же должна быть причина — когда чувствую спиной приближение к дому.

— О, Бьорн вернулся. Бьорн! Иди к нам!

Уже знакомый мне черный олень медленно выступает между деревьев, словно плывет в обнимающей их синеве. Приблизившись к нам, он опускает голову и шумно дышит мне в макушку.

— Не сердись на меня, ладно? Ой, ну что ты начинаешь… мы недолго играли, первый снег же! Зануда…

… Они общаются мыслями — обращенные ко мне я тоже могу слышать, и к этому сложно было привыкнуть. Куда больше меня беспокоило, слышат ли мои, ведь я талантлива на размышления о всяких глупостях. К счастью, не слышали, иначе бы в болоте стало на одну утопленницу больше. Вот и теперь Бьорн явно отчитывает Юллан, она чуть виновато смотрит в мою сторону, и я спешу её поддержать:

— Я в порядке, правда. Можешь не волноваться.

Олень косится на меня, фыркает, я не слышу его мысли, но могу о них догадаться. Порыв приходит сам собой, тело следует ему без сопротивления и сомнений — потянувшись рукой, я касаюсь шерсти и медленно, успокаивающе глажу.

— Все хорошо, честное словно.

Он едва заметно вздрагивает, и только тогда я осознаю, что и с кем делаю — и спешно отдергиваю руку.

— Он теперь меняться не будет неделю, — со смешком шепчет Юллан.

— Глупости не говори…

— Вот увидишь.

К счастью, уже к обеду Бьорн снова на двух ногах и поглядывает на Юллан как-то недобро. Ее это волнует мало, испортить ей настроение и правда сложно. С того раза я и не видела, чтобы она злилась… с того раза… Я сердито отпихиваю мысли в сторону — лучше просто не думать о нем, много чести. Не думать, не вспоминать, не пытаться понять, и без того в голове уже скоро будет кисель. Как будто мало мне того, что двое других мужчин поочередно оказывают мне ненавязчивые, но очевидные знаки внимания — и что с этим делать, я не знаю.

Как будто мало мне того, что в этом лесу от моего пения поднимается ветер.

... Я заметила это совершенно случайно и долго думала, что мне просто кажется. Что это просто лес такой, место такое — но стала всякий раз себя одергивать, когда песенки Юллан сами собой прыгали на язык, как непослушные котята. Простые, но трогательные мотивы, они очень мне понравились, запомнить их было просто, начать мурлыкать под нос — еще проще. Но стоило мне увлечься, как налетающий ветер волосы рвал из узла, бросал в лицо листья, брызгал холодной водой — и стоило мне замолчать, как все мгновенно утихало. В такие минуты чувство, словно за мной что-то наблюдает, становилось особенно острым, иногда мне чудилось еще и касание — поэтому очень быстро я перестала петь.

Но вопросы остались — они все подъедали голову, и в какой-то миг терпеть это стало невыносимо.

3-1

— Юллан?..

— Ммм?

У печи тепло и пахнет тестом, пахнет торфом, а еще немного — пчелиным воском. Юллан ловко крутит крендельки, руки её по локоть в муке. Она поднимает на меня голову, ласково улыбаясь — что-то незнакомое, но беззвучно нежное есть в том, как она смотрит. На меня никто и никогда так не смотрел — и, наверное, никогда не будет.

— Я хотела спросить… твои песни, они что-то такое значат?

— Песни? Да нет, ничего особенного, их тут каждая вторая… а что такое?

— Да нет, ничего…

Она чуть щурится, откладывает кусочек теста, который уже начала скручивать, и медленно вытирает руки о полотенце.

— Лест? Ничего не хочешь рассказать?

-...

— Таааак…

— Ну… не знаю, как это объяснить… но когда пела их пару раз, что-то странное происходило. Может, это совпадение, я не знаю, но…

— Пошли на улицу.

Она отбрасывает полотенце, хватает меня за руку и почти вытаскивает из дома. Снаружи прохладно и очень тихо — снег растаял, обнажив черную землю, и нахохлившиеся ели тянут к ней свои тяжелые темные лапы. Вокруг как всегда ни души — или я просто их не вижу.

— Пой. Что угодно, только в голос и не останавливаясь, — велит мне девушка. От напряженного лица её и приказного тона я немного теряюсь, все слова рассыпаются из рук как давнишняя клюква. Словно ощутив мою растерянность, Юллан смягчается, лицо ее трогает чуть виноватая улыбка.

— Какая тебе больше всего понравилась?

— Про… про оленьего бога…

— Она и правда очень красивая. Споешь для меня?

...Меня долго приучали к публичному пению да так толком и не приучили. Когда кто-то смотрел или слушал, внутренности становились каменные, голова и голос словно жили отдельно каждый своей жизнью… здесь, в лесу, где слушать будет только Юллан, это чувство возвращается и давит на уши — в них нарастает шум и рокот. А если ничего не произойдет? Она ведь только посмеется надо мной и решит, что я дурочка, которой захотелось привлечь к себе внимание. А если наоборот, если это снова случится и окажется, что это что-то очень, очень плохое?..

— Тише, маленький, молчи, тают речки берега… — начинает Юллан негромко, словно подталкивая голосом. Я вытираю вспотевшие ладони о юбку, тяжело сглатываю — будь что будет.

— Идет олений бог в ночи, несет свои рога…

Ветер поднимается не сразу — он трогает лицо, глаза и губы,