Среди чудовищ - Джулия Рут

обводит шею как задумчивый любовник, еще не решивший, что ему целовать первым. Голос дрожит, я жмурюсь, но слова уже льются словно сами собой, и перед глазами из темноты один за другим выступают золотистые круги, они сливаются в одно сияющее, пульсирующее марево, словно солнце опустилось к земле и всю ее поглотило. Когда песня заканчивается, когда стихает ветер, я приоткрываю глаза, хочу уже что-то сказать — и давлюсь воздухом. Стоящая передо мной Юллан вся снежно-белая, глаза ее потемнели, волосы посветлели до желтизны и облаком вьются вокруг лица. Я отшатываюсь, на миг зажмуриваюсь, и когда снова открываю глаза, она становится прежней. Только внешне — глаза ее по-прежнему стеклянные, по-прежнему не выражают ничего.

— Юллан… — вырывается из груди жалобно. — Ты… что с тобой?..

Девушка вздрагивает, прижимает ладони ко рту и смотрит так, словно у меня рога выросли.

— Лест… что с тобой сделали, Лест?

— Что?..

— Милые боги, — она трет лицо, почему-то оглядывается и с невеселым смешком добавляет:

— Пой ты чуть громче, тут собралась бы половина леса.

— Юллан… Юллан, что это значит?

— Я слышала тебя… вот здесь, — она касается груди. — Это сложно объяснить… я слышала тебя словно своего сородича… Но ты человек, так не должно быть. Что с тобой сделали?

От ее вопроса у меня живот сводит. Я ведь так и не узнала, никто мне не рассказал, что случилось в маленькой избушке посреди леса, где с моей спины исчезли следы огнестрельного ранения.

— Я… я не знаю… меня нашли в лесу, принесли к Астейре…

— Лестея? Юллан?

К дому приближается Кьелл — и завидев нас, почему-то застывает. Его взгляд цепляется за лицо сестры, вязнет в нем, они молча смотрят друг на друга целую минуту — а потом девушка начинает беззвучно плакать. Кьелл молча подходит и осторожно обнимает её, гладит по спине.

Я хотела получить ответы — а вместо этого получила новые вопросы.

3-2

Успокоившись, Юллан долго извиняется, и мне неловко от её извинений — вместо них кстати были бы объяснения. К счастью, когда девушка с вымученной улыбкой прощается, со мной остается Кьелл — и он не уходит от разговора.

— У каждого из нас есть неизменная часть внутри, из которой все берет свое начало, — объясняет он мне, явно подбирая слова. — И способность тронуть её голосом, заставить проявиться — это дар, который может быть дан при рождении, а может и в течение жизни проявиться. Скорее всего, у тебя это случилось после... побега. Побывав на грани, многие раскрывают свои таланты.

Каким-то необъяснимым чутьем я понимаю, что он очень, очень многое недоговаривает — стоит ли настаивать на ответах?..

— И что теперь?..

— Ничего — пой на здоровье. То, что приходит в эти минуты… не бойся этого. Оно просто посмотрит, послушает и уйдет обратно.

— Оно?..

— У всего есть суть, есть начало. Мы верим, что у леса тоже оно есть. Мы называем его оленьим богом — да, прямо как в песенке — и чтим наравне с Аштесар и Тамаркун.

Про Аштесар и Тамаркун я кое-что уже успела узнать — две богини-хранительницы леса, одна зимняя, другая летняя — но вот про оленьего бога слышу впервые.

— Выходит… это олений бог приходит слушать?

Кьелл кивает, а у меня мороз по коже несмотря на жарко растопленную печь. Еще чего не хватало — привлекать внимание местного божества.

— То, что у меня появилась эта способность… это плохо?

— Нет, с чего бы? Это дар, о таком молятся для детей.

— А почему Юллан заплакала?

Кьелл смотрит почти умоляюще, и я тут же иду на попятную — не хватало ещё расстроить его своими расспросами.

— Можешь не отвечать, если это что-то...

— Нет, все в порядке, — говорит он торопливо. — Юллан спросила, что с тобой стало… и я показал ей.

— Аа, всего-то?

Кьелл темнеет лицом, даже воздух вокруг него сгущается.

— Ты сильно тогда пострадала. Мы едва успели.

Его слова — словно лесной гул; я их слышу, но не совсем понимаю. Глядя на меня, Кьелл хмурится еще сильнее.

— Обещай, что будешь себя беречь. Ради Юллан хотя бы.

-...хорошо. Обещаю.

Он вздыхает, явно не веря моим словам, да я и сама им толком не верю — как верить в то, чего не понимаешь?

Цокают когти по полу — к столу приближается Бьорн в облике чёрного пса. Он что-то ворчит, Кьелл закатывает глаза... о чем они говорят? Могу допустить, что Бьорн за что-то отчитывает брата — такое же лицо иногда бывает у Юллан. Подойдя ко мне, зверь устало вздыхает и кладет голову на бедро. А ведь он все чаще появляется псом или оленем, когда я последний раз видела его человеком?.. бездумно начинаю почесывать его за ухом, и хвост мгновенно начинает лупить по бокам. И не подумаешь даже, что это — ненастоящая собака…

— Может, мне тоже форму поменять? — словно забывшись, произносит Кьелл.

Что на это ответить — и надо ли — я не знаю, только неловко улыбаюсь и опускаю глаза. Пёс щурится, подставляет голову и так, и этак, хвост его все не унимается. Я с трудом подавляю порыв уже обе руки запустить в густую черную шерсть, но под пристальным взглядом его брата не решаюсь. Странные они оба… Явно демонстрируя свою расположенность на глазах друг у друга, ни один из них не пролил и капли ревности. Как такое возможно?

Кьелл протягивает руку и касается моей ладони, лежащей на столе.

— Лест… если тебя что-то тревожит…

Закусив губу, я смотрю на его руку поверх моей. Он мягко, но ощутимо сжимает запястье, невесомым движением поглаживает, чуть надавливая большим пальцем… это касание почему-то отдается в шею, спину и плечи, и их начинает покалывать. Выдерживать взгляд его решительно невозможно, он на все тело давит, все тело тяжелым делается и вот-вот обвалится прямо на пол. Что меня тревожит? Да меня тревожит… всё. А прежде всего…

— Скажи… я вам нравлюсь?

Вздрагивает пёс под моей ладонью, замирает его пушистый хвост. Я все-таки поднимаю голову — Кьелл больше не улыбается.

— Бьорн за себя ответит сам, но мне… — произносит он негромко, голос его звучит глухо, словно из-под земли. — Мне ты очень, очень сильно нравишься. Так сильно, что иногда хочется умереть.

3-3

… Лежа потом вечером в постели, я пытаюсь думать, и получается у меня плохо. За окном шумит дождь, но я едва его слышу, в ушах гудит напряженный, густой голос, пронизывающий