Святилище - Клэр Кент

Я размышляю над этим вопросом. Это нервирует. То, что он может видеть, лгу я или нет.

— Я не то чтобы обеспокоена, — объясняю я. — Просто отвлечена.

— На что?

На него. Но признавать это слишком рискованно.

— На все. Я застряла здесь с тобой. Больше не чувствую, что ты враг.

— Ты была счастливее, когда ненавидела меня?

— Нет. Но это казалось… — я сглатываю. — Безопаснее.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю… Я продолжаю думать, что сопротивлялся тебе так сильно, потому что для меня так тоже было безопаснее.

— Почему?

Он отвечает не сразу. Затем, наконец, бормочет:

— Установить эмоциональную связь гораздо сложнее — гораздо опаснее — чем видеть в ком-то врага. Сопереживание делает уязвимыми и нас, и другого человека.

Я облизываю губы. Чувствую себя немного неуверенно, поэтому снова прижимаюсь к нему.

Он продолжает:

— Особенно когда — как мы с тобой — ты так долго пытаешься избежать этого.

— Да. Я думаю, мы в чем-то похожи.

Эйдан убегал от своего прошлого и своей боли так же усердно, как и я. Пока, наконец, здесь, на этой горе, здесь, в этой церкви, нас обоих не заставили остановиться.

— Мы похожи. Во многих отношениях, — он кладет свою голову мне на плечо, как будто нежно утыкается носом в мои волосы. — Но в других отношениях мы совсем разные.

— В каких отношениях?

— Ты никогда не переставала быть хорошим человеком, пока бежала.

— Ты не…

— Ты серьезно споришь со мной по этому поводу? Ты прекрасно знаешь, с какими людьми я работал, в том числе и с теми, кто причинил тебе больше всего боли.

— Но это было раньше. В последнее время ты этого не делаешь. И я последняя, кто стал бы осуждать кого-то за то, что он делает все необходимое, когда его загоняют в угол. Инстинкт самосохранения иногда… иногда ломает нас.

— Может быть. Но тебя он не сломил полностью. Не так, как сломил меня.

Мне не нравится горечь в его тоне, но я понятия не имею, как с этим спорить. Эйдан говорит чистую правду. Он сделал много такого, чего не должен был делать, потому что старался ни о чем не заботиться.

Возможно, сейчас я понимаю его, сочувствую ему, но это ничего не меняет.

— Я не знаю, — бормочу я наконец. — В этом трудно разобраться. Но я не думаю, что… как я уже говорила тебе раньше, я всегда знала, что в тебе есть нечто большее, чем бессердечный человек, которым ты пытаешься быть.

— Я надеюсь на это, — говорит он почти шепотом.

Слова повисают в тишине и почти полной темноте. Они поднимаются к сводчатому потолку этого святилища и вибрируют там.

Мы долго лежим вместе в тишине.

Он спит не больше, чем я, когда я, наконец, говорю:

— Странно вот так спать в церкви.

— Да, это так.

— Твоя семья воспитывала тебя в религиозности?

— Нет, — легко отвечает он, и напряженность, которая была до этого, сменяется уютной безмятежностью. — Мои родители совсем не были набожными. Они верили в то, что нужно получать удовольствие от жизни и зарабатывать деньги.

Интересно, знает ли он вообще, живы ли они сейчас — умерли ли они до Падения или бежали из Англии до удара астероида — но я не хочу портить нам настроение этим вопросом. Вместо этого я спрашиваю:

— Ты был близок с ними?

— Довольно близок. Я любил их и никогда не сомневался, что они любят меня. Но они были в высшей степени недуховными. Мы никогда не ходили в церковь, не дискутировали над вселенскими вопросами и не размышляли о вечности, — он делает паузу. — А что насчет тебя?

— Мы относительно регулярно ходили в церковь. Мои родители были христианами, но не такими набожными, как некоторые из наших друзей. Я выросла, веря в Бога. Я верила, что Иисус умер, чтобы спасти меня.

— А теперь?

Я пожимаю плечами и борюсь с желанием съежиться.

— Ну, теперь я уже не уверена во всем этом.

— Может, и не уверена. Но, возможно, эта вера все равно сформировала тебя.

— Что ты имеешь в виду? — я так удивлена этим комментарием, что оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него через плечо.

Он спокойно смотрит мне в глаза.

— Ты веришь в то, что надо поступать правильно, независимо от того, какую сильную боль причинил тебе мир. Ты веришь в самопожертвование ради людей, которых любишь.

Я оборачиваюсь и хмуро смотрю на пустое пространство перед собой.

— А ты нет?

— Я много размышлял над этим вопросом и думаю, что мой ответ — «нет».

— Ты спас мне жизнь на горе.

— Я знаю, что это так. Но ты тоже помогла мне. И я всегда хочу отдавать свои долги. Но для меня никогда не было никакой погони за безнадежными случаями. Никаких попыток пробить кирпичную стену. Я не уверен, что это в моих силах… принести себя в жертву.

Он предельно честен. Пугающе честен.

Я не знаю, как на это ответить, но я хочу. Я хочу утешить его, потому что его саморефлексия явно причиняет ему боль.

— Я не уверена, что кто-то действительно знает о себе такие вещи. Пока не наступит момент, когда им придется принимать решение. Но самопожертвование не происходит в вакууме. Это делается только из любви.

Он отодвигается от меня. Делает странный, прерывистый вдох.

— И ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что способен на это чувство, — добавляю я.

Мне кажется, что он улыбается почти пронзительно.

— Да. Может, ты и права.

Мы больше не разговариваем, и в конце концов я засыпаю.

***

На следующее утро Эйдан хочет сам подняться на гору и забрать вино с горнолыжного курорта.

Я категорически протестую.

Моей ноге намного лучше, но она еще не полностью зажила. Мне все еще больно при ходьбе, хотя сейчас это уже терпимо. Если он куда-то собирается, то я иду с ним.

— Не будь иррациональной, милая, — он выходил на улицу, чтобы узнать погоду и посмотреть на старую дорогу. Его волосы растрепаны ветром, а лицо раскраснелось от холода и ветра. — На земле все еще лежит снег. Идти можно, но хватит одного падения, чтобы ты снова повредила ногу.

— Я могу быть осторожной.

— Да, но зачем тебе рисковать? Я могу добраться туда и обратно всего за несколько часов. И потом мы сможем уйти завтра, после еще одного дня оттепели.

— Если ты сможешь сделать это за несколько часов, то и я смогу сделать это за чуть более долгое время.

Теперь