Осколки вечности - Ульяна Мазур

— Отлично. Тогда — завтра вы станцуете

Вальс снов.

Девушки переглядываются. Кто-то шепчет:

— Конечно, случайность. Или… наследие.

Я отвожу взгляд. Но сердце бьётся слишком быстро, будто знает больше, чем я.

После репетиции я выхожу из Академии последней. Снег сыплется с крыш, мосты покрыты тонким льдом. Я снова прохожу мимо той витрины. Фарфоровый офицер стоит на том же месте. Но теперь его голова чуть повернута.

Прямо ко мне.

Академия сияет, будто сама стала частью праздника. Коридоры украшены еловыми ветвями, на лестницах — гирлянды из свечей. Воздух наполнен запахом корицы, воска и свежего снега.

Сегодня — Рождественский бал. Кульминация сезона. Награда за кровь, труд и боль.

За кулисами царит шум: шелест платьев, звон пуантов, смех и суета. Девушки поправляют ленты, мадам Ланте раздаёт последние распоряжения. А я стою у зеркала — в белом платье, с тонкой серебряной вышивкой. На груди — брошь в форме снежинки. Слишком холодная, будто сделана не из металла, а изо льда.

Музыка уже звучит в зале — вальс, лёгкий, как дыхание зимы. Зал мерцает огнями, публика затаила дыхание. И когда оркестр делает первый аккорд, я выхожу.

Сцена будто тонет в снежном тумане. Я двигаюсь легко, почти не касаясь пола. Плечи расслаблены, руки — как крылья. Тело помнит каждое движение, каждое па. Музыка проходит сквозь меня, и на миг кажется, что я не танцую — я сон, в котором танцуют другие.

Зал исчезает. Остаётся только свет, снег и звук.

И вдруг — ощущение. Чей-то взгляд. Не поверхностный, не случайный — он видит.

Не платье, не шаги, не улыбку — меня.

Я поднимаю глаза. В глубине зала, среди гостей — мужчина. Высокий, в белом мундире, лицо — в тени. Только глаза — светлые, как ледяная вода, и слишком живые для того, кто просто наблюдает. И в них — не любопытство. Память.

Я сбиваюсь с ритма на долю секунды. Музыка будто хрипит, и этот миг длится вечность. Но тело само возвращает баланс — шаг, поворот, прыжок.

Всё идеально.

Все аплодируют.

Кроме него. Он не двигается. Не хлопает. Просто смотрит. Как будто вспоминает.

Когда музыка стихает, зал взрывается аплодисментами. Я кланяюсь. Улыбаюсь. Но в груди не радость, а холод.

Когда я поднимаю глаза, место, где он стоял, пусто. Только легкий запах древесины и табака остаётся в воздухе. И странное чувство — будто я уже танцевала этот вальс.

Когда-то.

С ним.

Позже, когда зал опустеет, я подойду к окну.

Снаружи идёт снег, и в отражении стекла на миг мелькнёт знакомый силуэт — тот же мундир, тот же взгляд. Он не отражается полностью. Лишь трещина по лицу — тонкая, как след по стеклу.

И тогда я впервые думаю:

Может, это не просто незнакомец.

Может, вальс снов — не спектакль.

А приглашение.

Глава третья. «Звон под кожей»

«Музыка способна воскресить всё. Даже то, что умереть было обязано.»

Бал закончился, но музыка всё ещё звучит где-то в глубине сознания — приглушённо, словно под водой. Я стою за кулисами, босая, держу в руках туфли и пытаюсь отдышаться. Пальцы дрожат. Не от усталости, а от того взгляда, что жёг сквозь зал, как пламя подо льдом.

В дверях появляется мадам Ланте. На ней чёрное платье с кружевами, волосы убраны в тугой узел. Она улыбается, но в её улыбке нет тепла.

— Блестяще, Вирден. Почти.

Я поднимаю глаза.

— Почти?

Она медленно подходит ближе, поправляет складку на моём платье.

— Ты сбилась. На четвёртом такте, перед поворотом. Мелочь, которую публика не заметила. Но я заметила.

— Я исправилась.

— Да, — кивает она. — Ты умеешь падать красиво.

Пауза.

— Леди Летиция, конечно, станцевала бы безупречно.

Я сжимаю туфли в руках так, что ленты впиваются в ладони.

— Леди Летиция сломала ногу.

— И всё же её имя всё ещё значится в афише, — с лёгким сожалением говорит Ланте. — Лорд Раппенгарда был доволен. А это… всё, что важно.

Она поворачивается, собираясь уйти, но задерживается у двери.

— Вирден, — произносит мягко, почти ласково, — помни: танец — это не спасение. Это договор.

— С кем? — спрашиваю я прежде, чем успеваю сдержаться.

Мадам Ланте улыбается.

— С тем, кто готов платить за твоё совершенство.

Когда я возвращаюсь в гримёрку, зал уже пуст. Снег сыплется за окнами, свечи догорают. Я ставлю туфли на пол, развязываю ленты, массирую пальцы — они горят. На столике — конверт. Плотная бумага, без подписи. Внутри — лист с аккуратным почерком:

«Ты танцевала, как во сне. Но разве сон не стоит повторить?»

И рядом — две маленькие коробки из чёрного дерева. Я открываю первую.

Внутри — Щелкунчик. Фарфоровый, с офицерской выправкой и тонкой трещиной от виска до подбородка. Его глаза… не кукольные. Слишком живые. Те самые, что я видела в толпе.

Я отдёргиваю руку. На пальцах — тонкая пыль, словно от старого зеркала. Снаружи ветер усиливается. Где-то далеко звонят колокола. Я ставлю куклу на подоконник — лицом к окну. Но когда поворачиваюсь, чтобы уйти, слышу тихий щелчок. Как будто кто-то двинулся.

Я оборачиваюсь. Щелкунчик всё так же стоит на месте. Только голова — чуть повернута.

Прямо ко мне.

Я провожу пальцем по крышке второй коробки. Древесина гладкая, холодная, будто её только что вынули из снега. На свету переливается лак, и между прожилками темнеют тонкие золотые узоры — ветви, переплетённые в венец. А в самом центре — выгравированные слова:

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я повторяю про себя, тихо, как заклинание. Звук латыни ложится на язык странно — остро, будто укус. Может, это просто подарок от Академии? От кого-то из жюри? Может, это знак благодарности за то, что я не опозорила «Вальс Снов»?

Но почему тогда эти слова… почему они?

Шкатулка открывается с лёгким щелчком. Внутри — выстланное тёмно-синим бархатом пространство и маленький ключ, прикреплённый к крышке тонкой цепочкой. На ключе — выгравированные буквы:

E.V.

Мои инициалы.

Я замираю. Неужели кто-то сделал это специально для меня? Но кто?

Снаружи доносится далекий гул — звон колоколов с башни Раппенгарда.

Полночь. Снег бьётся о стекло, как рой белых мотыльков, и каждый удар будто откликается в груди. Я ставлю шкатулку на подоконник. Ключ всё ещё в пальцах. Может, это просто музыкальная коробка? Я поворачиваю ключ.

Щелчок. Тишина.

А потом — тонкая, почти неразличимая мелодия. Нежная,