Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская
Мать взвизгнула, словно в нее вонзили нож. Шатаясь, поднялась и оттолкнула стул.
— Что ты такое говоришь, Эдвард⁈
— Я говорю, — он уже не сдерживался, — что она рада! Что это она сбросила его с лестницы! Я это чувствую. С первого дня.
— Ты что⁈ Все не так… — в шоке прошептала Аделин.
В комнате повисла гробовая тишина.
А потом мать бросилась к дочери и ударила — звонко, со всей силы. На лице не было ни скорби, ни сомнений, только кипящая ярость.
— Ты тварь! Ты убила моего мужа! Моего мужа, Аделин! За ним никогда не водилось греха, он был благородным, уважаемым, строгим, но справедливым! Как ты смеешь⁈
Аделин не отступила, не заплакала. Только посмотрела на мать, будто видела ее впервые.
— Может, ты заслуживаешь того же, что и он, — тихо сказала она.
И вышла, оставив за собой не тишину, а надрывные всхлипы матери и крики брата.
На улице пахло грозой, хотя небо оставалось тяжелым и серым. Аделин вырвалась за калитку, будто сбежала из клетки, и глубоко вдохнула — сырой, горький, пьянящий воздух. Грудь сдавило. Она зажмурилась, стараясь спастись не от льющихся слез, а от бешеного, тошнотворного чувства, будто земля под ней качнулась.
«Если не сегодня, то когда?»
Она шла по тропинке, утопая в высокой траве, что цеплялась за подол платья, оставляя следы росы и грязи. На горизонте, за полосой деревьев, поднимался силуэт замка — темного, острого, почти нереального. Он казался вырезанным из самой ночи, даже днем.
Смерть отца ничего не изменила.
Она осталась чужой в этом доме. Запятнанной. Сломанной.
Мать поверила в его святость. Брат — в ее вину.
И вдруг ей стало ясно: свобода не приходит с чьей-то смертью. Она приходит, когда сама решаешь и идешь навстречу страху.
Ветер тронул ее волосы, словно невидимая рука.
У ворот, заросших плющом, замок казался выше, чем в детстве. Он словно смотрел на нее. Ждал.
Впервые за долгое время сердце забилось чаще от живого, горячего волнения.
«Пусть будет так. Пусть я сорвусь. Пусть это меня погубит».
Аделин распахнула ворота и шагнула внутрь.
Тишина внутри была иной: плотной, вязкой, обволакивающей, но не удушающей. Воздух загустел — ни звука пения птиц, ни скрипа, ни шелеста. Только ее шаги и стук сердца — ритм приближающегося чего-то невозможного.
Она не спешила и не колебалась. Пальцы касались железной ограды, обвитой плющом: от прикосновения к листу кожа не зудела, будто растение знало, кого впускает. Или заманивает.
Каменная дорожка вела к замку, мимо мертвых клумб и фонтанов без воды. Все выглядело заброшенным, но не забытым — словно кто-то наблюдает. Как будто все это живое.
Аделин остановилась, когда ворота за спиной закрылись с металлическим лязгом. Без сквозняка. Без ветра.
Мысль сама возникла в голове: ее впустили.
Пальцы задрожали: немного от страха и от адреналина, толкающего вперед, раздувающего пожар безрассудства внутри.
Она шла дальше, высокие окна замка смотрели слишком внимательно, следили за ее передвижениям, как самые настоящие глаза. Внутри не горел свет, и все же казалось, что кто-то настоящий тоже смотрит. Не просто видит, а изучает незнакомку. Принимает какое-то решение.
Дверь приоткрылась, будто решение все-таки было принято. Или ее просто ждали заранее.
Аделин улыбнулась безумно, почти дерзко. Бросила последний взгляд назад, на предавший ее мир.
«К черту все».
Она вошла.
Тяжелая дверь почти вернулась на свое место, оставив щель как последний шанс на побег. Будто кто-то удерживал тяжелое дерево рукой, чтобы не потревожить тишину слишком громких хлопком.
Внутри пахло камнем, пылью и чем-то острым — как дым редкого благовония, как аромат старых книг, слишком старых, чтобы их еще кто-то читал.
Пол был выложен мозаикой, тускло мерцающей в свете высоких окон. Света хватало, чтобы различать силуэты колонн, лестницы и портретов. На одном из них чей-то взгляд скользнул по ней.
«Или это показалось?» — подумала девушка, стараясь особо не анализировать сложившуюся ситуацию.
Аделин сделала не слишком шаг вперед. Потом второй, уже более уверенный. Тишина окутывала, но это не была пустота — скорее ожидание.
На лестнице, покрытой ковром цвета темного вина, лежала пыль. Но не так много, чтобы казалось, что здесь никто не ходит. Здесь ходят. Просто нечасто.
Она провела рукой по балюстраде — дерево было холодным и почти влажным на ощупь.
— Кто здесь? — спросила, вслушиваясь в собственный голос.
Никакого эха. Ни звука шагов. Но по коже поползли мурашки.
Аделин вздрогнула, когда мимо нее пронеслось холодное дуновение, словно выдох. Обернулась — никого. Только дверь, тишина и уверенность, что она здесь не одна.
Но она шагнула дальше, все ближе к самому сердцу дома.
Не знала, куда идти, но ноги сами несли вперед, будто в груди натянулась нить, указывающая правильный маршрут. В груди росла уверенность, что все это давно решено. Что она должна быть здесь.
Где-то в глубине замка что-то щелкнуло. Замигал свет свечей. Или отражение. Или взгляд.
«Он знает, что ты здесь».
Аделин подняла голову и наконец почувствовала его. Не рядом, но в доме — в каждой стене, в каждом стекле, в каждом вдохе, отдающем тяжестью в груди.
Она не знала: боится ли этого или ждет.
На лестнице скрипнула ступень, и в следующую секунду пространство прорезал голос — низкий, хрипловатый, с той холодной властностью, что цепляется за кожу:
— Юная леди, вам не говорили, что врываться без приглашения — непозволительная вольность?
Аделин резко остановилась. Сердце забилось сильнее, она схватила ртом воздух, словно не могла дышать нормально от раздражающего чувства, будто ее поймали врасплох. Справившись с секундной паникой, Аделин гордо вскинула подбородок, не поворачиваясь сразу к голосу.
— А вам не говорили, что вести разговоры, не показывая лица, — верх невежества?
Наступила тишина. В ней Аделин слышала только собственное дыхание.
Потом он появился.
Он спустился с верхней площадки, словно возник из самой тени. Высокий, с идеальной, почти болезненной осанкой. На нем был темный костюм с высоким воротником — слегка старомодный, но безупречно сидящий. Волосы, черные, гладко зачесанные назад, подчеркивали аристократическую бледность. Скуластое лицо казалось высеченным из мрамора: острые черты, узкий нос, тонкие губы и взгляд — серый, ледяной, пронзительный до дрожи.
Его худощавое тело не выглядело слабым, скорее, сдержанным, как скрипка: тонкая, но натянутая до предела. Ни одного случайного движения, ни намека на суету — каждый его шаг был точен, выверен веками.
— Вы дерзкая, — произнес он, и уголок его рта слегка приподнялся, словно он был не возмущен, а заинтригован.
— Вы легенда. Я пришла
