Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Разве был ли в ее жизни хоть один поступок, продиктованный разумом? Покорность, мягкость, покладистость — все это всегда было ей чуждо. Не из желания выделиться, просто она не умела иначе.

Она частенько удивляла других, теперь же начала удивлять саму себя.

Если бы только не это чувство усталости, доходящей до отвращения. Как будто все прежнее умерло вместе с отцом. И слава богу.

Быть может, свобода — это не бежать от чего-то, а идти пугающему навстречу?

Они остановились у одной из дверей. Она ничем не выделялась — такая же, как десятки других. Но, когда Гидеон распахнул ее, Аделин почувствовала, как перехватило дыхание.

Комната была огромна.

Сводчатый потолок терялся в полумраке, будто растворялся в самой архитектуре сумерек. Посреди возвышалась кровать с высоким резным изголовьем — строгая, почти аскетичная, но в этом была величественность, не терпящая суеты. Тяжелые портьеры обрамляли большое окно, сквозь которое пробивался тонкий луч дневного света. В отличие от прочих окон, мрачных, заколоченных, забытых, это — не пряталось от солнца совсем.

На каминной полке чадили свечи. Даже днем.

«Здесь день — понятие условное,» — подумала девушка.

— Раз уж вы решили стать моей гостьей, — голос Гидеона прозвучал небрежно, но за этой небрежностью скрывалась внимательность, приятная, но опасное, как спрятанный в рукавах одежды нож, — я считаю нужным позаботиться о вашем комфорте.

Он говорил вежливо, но каждое слово звучало как приказ. Не предложение — а конкретные условия сделки, словно уже заключенной между ними.

— Последний раз у меня были гости… — мужчины будто припоминал или только делал вид, что запамятовал, — достаточно давно. Поэтому потребуется немного времени, чтобы все подготовить. Ужин будет подан в восемь. Исключительно для вас. Я, как правило, в это время не ем.

На его губах мелькнула тень усмешки, не добравшись до безразличных глаз.

— Позже вам принесут все необходимое. Одежду. Принадлежности для письма. Иные мелочи, просто скажите, чего желаете.

В груди ее что-то дрогнуло. Та часть, что привыкла сражаться за право на слово, ощутила настороженность. В этой предупредительности таилась насмешка. Или — что-то ближе к иронии. Он говорил с нею, как с почетной узницей.

Но не сама ли она заперла за собой эту дверь?

Аделин кивнула. Она приняла условия этой игры. Согласилась с его силой. И отдалась на волю собственной судьбы.

— Какой заботливый хозяин, — произнесла она негромко, с оттенком иронии, но не отрывая взгляда от его глаз. — Полагаю, мне стоит быть признательной?

— Нет, — отозвался Гидеон, едва заметно приподняв бровь. — Пока нет.

Он склонил голову в насмешливом, почти пародийном поклоне и скользнул за дверь, что закрылась за ним с пугающей мягкостью — не щелчком, не скрипом, а так, как захлопывается капкан: бесшумно, неумолимо.

Оставшись одна, Аделин почувствовала, как тишина заполняет комнату, расползается по углам, точно густой, тягучий дым. Это была не та тишина, что бывает ночью перед сном, не мирная, не обещающая покоя и расслабления. Она была насыщенной, пропитанной временем, словно здесь затаились воспоминания, которым отказано в праве быть забытыми.

Аделин застыла посреди комнаты. Мысли в ее голове звучали глухо, отрывисто, как будто стены — слишком древние, слишком живые — умели их глушить. Или, что страшнее, отвечать шепотом, которого она еще не научилась различать.

Комната казалась чересчур просторной даже не по своим размерам, а по пустоте, по нехватке воздуха, тепла, дыхания. Она медленно подошла к окну, коснулась портьеры и потянула на себя тяжелую ткань. Но не отдернула, замерла, вглядываясь в тонкие струйки света, что пробивались сквозь складки и рассыпались на пылинки, медленно танцующие в солнечном сиянии.

Танец был слишком неторопливым, слишком совершенным, словно это не пыль, а чьи-то невидимые пальцы водили в вальсе невидимую память.

И все время не покидало это странное ощущение: кто-то наблюдает. Или даже не «кто-то», а «нечто»: без конкретной формы, но с явным присутствием. Слишком древнее, чтобы его можно было назвать. Слишком близкое, чтобы его можно было игнорировать.

Очарование. Вот как это звалось. Но очарование здесь не имело ничего общего со сказками и светлой магией. Оно было опасным, гипнотическим — как взгляд змеи, медленно подчиняющей себе жертву. Как соблазн, от которого хочется отказаться, но в последний момент рука сама тянется ближе к вожделенному.

Она села на край кровати. Впервые за долгое, мучительно долгое время она ощутила настоящую тяжесть собственного тела, своих решений, мнимой свободы.

И одиночества.

Можно было бы бежать. Уйти, покинуть это место, вернуться в привычную тусклую реальность. Но осознание, пришедшее с пугающей ясностью, было слишком острым, чтобы отвернуться от него: она не хочет назад. Даже если бы могла.

Что-то успело измениться внутри.

Как будто жизнь Аделин, долго увязала в трясине и вдруг сорвалась с места и теперь неслась вслепую, без тормозов, куда-то в темноту.

Девушка еще не знала: это падение на дно или путь к спасению.

Но, странным образом, это уже не имело значения.

Сидеть на месте оказалось труднее, чем она думала.

Тишина давила, нависала, подталкивала: двигайся, ищи, смотри в оба.

Аделин поднялась и прошлась вдоль стены, поводила пальцами по вычурному резному барельефу на стене, по изящной спинке кресла у камина. Все здесь было старым, но безупречно ухоженным. Обставлено скромно, как и сказал хозяин, и все же в каждой детали ощущалась добротность, достоинство. Без показной роскоши, но с явной значимостью. Как и он сам.

В углу стоял массивный платяной шкаф с тяжелой дверцей, на которой был выгравирован герб: латинская надпись, витиеватые вензеля, стилизованный грифон, терзающий змею. Что-то в этом образе показалось ей… нарушающим равновесие. Как будто было неясно, кто в этой схватке должен победить и должен ли вообще.

Шкаф оказался пустым, и для Аделин это почему-то стало подтверждением того, что ей действительно собирались принести вещи. Но внизу, под нижней полкой, в узкой щели между деревом и стеной, взгляд зацепился за нечто странное — тонкий кожаный ремешок, почти сливающийся с древесиной.

Она наклонилась и вытащила его. Это был не ремень и не подвязка. Закладка?

Нет — браслет. Очень старый, почти рассыпающийся от времени. Но на внутренней стороне все еще угадывались выжженные вручную буквы: «Ut sciam quis eram».

«Чтобы я знал, кем был,» — прошептала Аделин.

Девушка провела пальцем по буквам. Почерк был не «машинным», как у клейма, а немного неровным и дерганным — резали и жгли явно вручную. Кто-то сделал это сам для себя же.

А потом… забыл?

Или спрятал?

Внезапно Аделин охватило