Осколки вечности - Ульяна Мазур

Передо мной ряд зеркал в декоративных рамах: маленькие, большие, овальные; их стекла собраны в единый лоскутный панно у стены сцены. Там, где обычно отражения играют чужие лица и свечи, сейчас только отблески. Но я знаю: как только начнётся мой номер, эти зеркала оживут. Я знаю, что за стеклом будет он.

Сначала на сцене выступают другие девушки. Их ноги точны, руки выверены до боли; они отдают классике весь блеск, всё мастерство, и зал отвечает им мягким, восхищённым шёпотом, аплодисментами, знакомыми лицами, которые воспринимают бал как обещанную безопасную сказку. Я смотрю, как одна за другой они выходят, и в каждом движении вижу отголосок своей мечты, как я училась, как я пыталась, как руки мадам Ланте исправляли меня, как я мечтала о дне, когда смогу рассказать свою правду в танце.

Они танцуют вальсы, па-де-де, чистые паузы, идеальные приземления. Я восхищаюсь: мельчайшая работа стоп, изгибы рук, улыбки, которые не должны трепетать. Я вижу, как свет ложится на лица, подчёркивает линии подбородка, делает глазницы глубокими. Восхищение колеблется в груди как маленький колокольчик, сладкое и болезненное одновременно. Я аплодирую мысленно каждому подъёму, каждому наклону, потому что это всё было и моё, и потому что я не позволяю себе гордиться: гордость будет позже, когда настанет мой выход, и мне нужно быть не гордой, а готовой.

Нервничаю. Это слово не передаёт ту плотную тяжесть в животе. Скорее это дрожь, как будто внутри меня стучит лёд. Я слышу собственное сердце за каждой партой: оно бьётся не ровно, а дробью, как барабан перед битвой. Я прикрываю ладонью грудь и провожу по запястью, там, где трещины выступают белыми линиями, и мне кажется, что пальцы ощущают чуть больше, чем они есть: мороз, стекло, обещание разрушения. Я знаю, что каждый шаг на сцене сегодня это шаг к последней цене.

Вот выходит Летиция. Её сольный вальс чист и холоден. Публика улыбается, одобряет. Я смотрю на её лицо и вижу, как публика принимает её благородство. Она танцует так, что мир будто не замечает моей битвы. Но я улыбаюсь сквозь боль и понимаю: и моя правда должна быть показана так же чисто, но с другой ценой.

За кулисами пахнет терпким лаком, шёлком, клеем для декораций и холодом старых зеркал. Девушки переодеваются, шёпоты сменяются тихим смехом, но я слышу эти голоса как издалека, будто через толщу воды. Моя юбка задевает за стол, и я чувствую дрожь в коленях: сегодня всё завершится.

Мысли скачут: если я выйду у обычной стены это будет красиво, возможно, запомнится, но не разрушит круг. Если я выйду у зеркал — каждое зеркало откроет ему путь, он будет там, полон жизни, живым как никогда прежде, и его глаза станут настоящими, а не стеклянными. Я повторяю это слово в уме: живой. Я вижу, как его губы слегка шевельнутся в отражениях, как будто он уже ждёт. Я представляю его шаги, уверенные, но уставшие, и понимаю, что для него это тоже жертва: он станет живым, но за мою цену.

Бояться смысла нет. Страх давно вошёл в меня и стал частью ритма. Но есть уважение к этой жертве, и есть правильность выбора: если он появится в зеркале — свет на его лице будет похож на рассвет, я смогу смотреть и заснуть в его взгляде. Но он не узнает, что я страдаю до последнего. Он будет думать, что всё кончится по-честному: он уйдёт. а я останусь. Он не должен знать, что в моём плане другое окончание.

В голове мелькают образы: наш вальс на площади, пряник, смех на ярмарке, наши снежные ангелы. Всё это как будто собрано в маленькие осколки, которые я ношу в себе и один за другим выкладываю на пол сцены в мысленной мозаике. Я думаю о мадам, о её слезе в первом ряду, о её старой, строгой руке, которая сейчас подписала моё решение. Думаю о мачехе, о её бешеной защите и мне хочется крикнуть, объяснить, что это нужно не ради шоу, а ради конца.

Сцена это алхимия: свет, звук, дыхание толпы. Я слышу шаги режиссёра, последний переклич — «пара три!», «время выходить!». Холод под ногами становится ощутимей: не просто температура, а пунктуальность судьбы. Я чувствую, как платье с серебристыми снежинками облегает тёплую дрожь, как кристаллы на ткани шепчут при каждом движении. Они отражают свет и, кажется, собрали в себе тысячи маленьких историй.

Моё отражение в одном из крошечных закулисных зеркал, фарфоровая невеста всей зимы: трещины вдоль шеи, серебристые прожилки, взгляд, в котором одновременно и безумие, и мир. Я полюбуюсь им как на чужое, чтобы не растерять последние силы. Я не могу плакать сейчас, слёзы не придали бы силы, они растеклись бы по фарфору. Но в груди тихая буря: благодарность за те мгновения счастья, которые я имела, и решимость, за которую готова платить.

Звуки сменяют друг друга: аплодисменты, укороченные шумы, шёпоты — и вот, наконец, твой шаг. Нет, не шаг — отблеск. В одном из зеркал на сцене, среди танцующих силуэтов, мелькнул он. Сердце неловко подскочило: отражение стало глубже, контуры чище. Я знаю, что когда я выйду к ним, его глаза станут реальнее, а голос, вероятно, слышимым. Мы увидимся лицом к лицу, но не так, как обычно: он станет не моим пленником, а человеком, у которого есть дыхание.

Я делаю вдох. Делаю шаг к кулисам. В этот момент вся подготовка, уроки, падения, ранние утренники, сцены, отзывается в ногах, в памяти мышц: танец помнит больше, чем разум. Я слышу шёпот мадам:

«Элианна, берегись»

Её голос трепещет, и в нём не просто забота, но и признание: она поняла, что я выбрала. Она даст мне сцену. Она дала согласие и это тоже цена.

Я подхожу к занавесу. Из-за него доносятся последние такты чужого номера: смычок затихает, и зал ожидает. Моё сердце громче звонка. Я чувствую, как трещины на коже начинают пульсировать, это не боль, а напоминание, что ткань моей души уже расходится. Я сглатываю и шепчу в пустоту:

«Приди в зеркалах»

И где-то далеко боль, ответ: отпечаток ладони в стекле, движение света. Я знаю: он будет.

Занавес поднимается. Я