Узоры прошлого - Наташа Айверс
И тут я едва не рассмеялась про себя. Спасибо папаше Екатерины — такой уж он дотошный оказался: всё записал, не только деньги да ценности, но и каждую мелочь в сундуках перечислил. Вот теперь его опись и пригодилась, чтобы показать всем, что Марья — завидная невеста, и что право выбора за нами, а не за первым встречным женихом. Я, словно по шпаргалке, вспомнила каждую строчку: сундуки, скатерти, сарафаны… Как же хорошо, что память не подвела!
Я, всё с той же улыбкой, мягко подвела к главному:
— Счёт честный: что за дочерью моей числится — всё цело. И ещё денежка малая — у девицы в ларце, ассигнациями да по рублю серебром. Не к хвасту говорю, а в помощь молодой — на первое хозяйство. А по правде купеческой и жених не с пустыми руками — своё за женой положит, чтоб не обидеть.
Я умолкла, а толпа будто подалась ближе: взгляды стали цепкими, изучающими — рассматривали моё платье, серьги, весь облик. Купеческий люд не словам верит, а приглядывается к хозяйке: впрямь ли за её словами добро стоит. Горшков кивал, бороду поглаживал, слушал мои слова с довольным видом. Только глаза его всё же бегали по сторонам — будто он опасался: не найдётся ли жених посостоятельнее, чтоб девицу у него перехватить. А когда я обронила про его обязанность долю за женой положить — тут же морду скривил, и помрачнел. Вот почему и глянулась ему бесприданница: долю за нею и оставлять не обязательно. Видно, детям всё переписать думал… или попросту скуп. Я знала, о чём говорю. В описях, составленных отцом Екатерины, всё значилось до мелочей: и моё приданое, и та доля, что муж внёс, которая по закону числится за женою на случай вдовства.
А я стояла всё с той же кроткой улыбкой — и думала про себя: «Ну что ж, судари, авось нынче видно: не нас выбирают, а мы — вас.»
И тут Степан не выдержал. Он резко кашлянул, будто прочистил горло, и шагнул вперёд:
— Ну, хватит, жена, — сказал он нарочито громко, словно шуткой прикрывая досаду. — Нам домой пора. Да и не место тут сундуки пересчитывать.
И тут из-за его плеча кто-то выкрикнул то ли в шутку, то ли всерьёз:
— А сватов-то засылать дозволено?
Несколько купцов переглянулись, бороды погладили: мол, дело серьёзное; смех смехом, а спрос не праздный.
— Рано ей ещё, — сказал Степан хмуро, громко, чтоб все слыхали. — Мала девка к венцу идти. Не торопитесь, господа-купцы: всему свой срок. В пору войдёт — и разговор будет.
Он поклонился Горшкову, ухватил меня за локоть и почти силой повёл меня прочь. Марья семенила рядом, прижимая к груди свой платочек; мальчишки торопливо шагали рядом, испуганно косясь то на меня, то на отца. Хмурый Иван шёл чуть позади, стиснув губы.
Я слышала за спиной перешёптывания в толпе:
— Ох, вот приданое-то!
— Да и невеста красавица…
— Да ещё и работящая…
— А мать-то у девки языком куда резвее мужа!
— Так то ж мачеха…
Степан молчал, лицо его потемнело от злости. А я шла с высоко поднятой головой; сердце колотилось в груди, но внутри крепла уверенность: всё я сделала правильно.
Пускай завтра обо мне весь приход судачит. Пускай купчихи за чаем шушукаются, что больно языкатая у Кузьмина баба, а мужики в лавках судят да рядят — кто прав, кто виноват. Для меня одно главное: сегодня я сумела заступиться за Марбю. Семь бед — один ответ: коли уж виновата перед мужем за дерзость в разговоре с батюшкой — так за девичью честь, как говорится, сам Бог велел заступиться. И пусть Степан хоть до ночи слюной брызжет — изменить он уже ничего не сможет: слово не воробей, вылетело — назад не воротишь.
Глава 18
Дорога домой заняла не больше четверти часа, но мне показалось — прошла целая вечность.
Бричка покачивалась на ухабах, колёса глухо поскрипывали по деревянному настилу, прихваченному первым морозцем. Изредка кто-то в проезжавших мимо повозках окликал знакомых, махал рукой.
Солнце поднималось всё выше, заливая мягким светом город. Улицы жили обычной воскресной жизнью — предобеденной, оживлённой: люди возвращались со службы, переговариваясь, смеясь. Хозяйки спешили растопить печи, у лавок обсуждали службу и последние новости. Из дворов доносился стук калиток и детский смех. По переулкам тянуло жареным луком, кислой капустой и хлебом — значит, близится обед.
Мы ехали молча. Слышалось только поскрипывание дышел да слабый звон упряжи. Лошади то сбавляли шаг, то снова переходили на рысь. Степан понукал их редким:
— Но, клячи! — и снова воцарялась тишина.
Я смотрела на неподвижную, словно вырубленную из дерева спину мужа. Дети притихли. Савелий прижимался к Тимофею и, зябко кутаясь в кафтан, дремал. Иван, хмурый, сидел рядом с отцом, глядя в сторону — видно было, что о чём-то размышляет. Марья прижималась к моему боку, тихая, с опущенными глазами.
Аксинья, сидевшая напротив, то поправляла на плечах шаль, то тяжело вздыхала — то ли от безысходности, то ли осуждая моё поведение, — будто старый кузнечный мех выпускал пар. Но и она молчала. В воздухе стояло то самое затишье перед бурей.
Когда бричка остановилась у крыльца, Степан первым спрыгнул на землю. Не глядя ни на кого, коротко бросил Ивану пару слов и передал ему поводья. Лошади тревожно фыркнули, мотая головами. Пар клубился из ноздрей и от горячих боков, таял в холодном воздухе, оседая белым инеем на сбруе.
Степан поднялся на крыльцо, потянул за тяжёлую железную скобу, отодвинул деревянный засов и вошёл в сени, не обернувшись.
Иван помог сойти на землю Аксинье, затем Марье, потом — мне. Его пальцы слегка подрагивали, хоть он и старался не выдать волнения. Он молча принялся распрягать лошадей.
Аксинья, подобрав подол, подталкивала младших к крыльцу, приговаривая:
— Ну, соколики, ступайте-ка в сени, руки мойте да умывайтесь. За стол скоро звать будут…
В доме пахло щами — густыми, на капусте, с луком и говяжьей косточкой. Поставленные Аксиньей в печь ещё с утра, они томились там всё время, пока семья была на службе и к нашему приходу домой как раз «дошли». Печь понемногу остывала, но от устья всё ещё тянуло теплом и слабым запахом дыма.
Когда мы вошли в дом, Степан уже сидел на
