За Усами - Джинджелл Вэнди

— Зачем упоминать об этом, когда инспекторы ушли? — угрюмо спросила она. — Ты должен знать, что если я касалась с тела, то, скорее всего, убийца — я. Тебе следовало хотя бы подумать об этом, прежде чем довериться мне.

У Атиласа сложилось впечатление, что она чувствовала себя полной дурой, и что ей не особенно нравилось это ощущение. Ему самому это чувство не нравилось, вот почему он взял за правило всегда быть уверенным, что всё в порядке, так сказать, с другой стороны.

Это обстоятельство, как представляется в данном случае, могло привести к травмам, которых он предпочёл бы избежать, и к разрыву той хрупкой связи, которую он установил с Ёнву, с очень конкретной целью. Это было бы позором.

Он лениво произнёс:

— Как я, возможно, уже упоминал ранее, меня не особенно волнует, так или иначе, была ли ты ответственна за смерть человека. Я рад играть в эту шараду столько, сколько потребуется, но было бы разумно сказать мне об этом сейчас, если не хочешь, чтобы я докопался до правды.

Он получил ещё один презрительный взгляд от Ёнву.

— Не думаю, что ты сделал что-то по-настоящему в своей жизни, — сказала она. — Но раз уж на то пошло, расследуй это дело так хорошо, как умеешь: я не убивала мальчика. Я действительно нашла его на вилле, когда была там в ту ночь — это было неподходящее место для трупа, поэтому я переместила его с виллы в более подходящее место… обычный... и вернулась домой. В тот вечер я порвала рукав, но не знала, что обрывок от него пропал.

— Да, мне показалось, что в тени, которая осталась там, есть что-то от тебя. Она не была похожа на смерть, поэтому я не думал, что подвергну себя опасности, упомянув о том, что знал, что ты прикасалась к телу. Как и не думал... что ты бы отправила невесте улику, которая изобличала бы тебя.

Тень, конечно, было совершенно невозможно расшифровать.

Атилас сделал свои собственные предположения, основываясь на этом очень маленьком кусочке ткани, и задавал свои вопросы с радостной мыслью собрать всё, что упадёт с дерева, которое он сам тряс.

— Ты мне и так не нравишься, — сказала Ёнву с новой вспышкой раздражения. — Так что тебе следует быть осторожнее с рисками, на которые ты идёшь, старик. Я переместила тело, что теперь? Собираешься рассказать инспектору?

— Конечно, нет, — сказал Атилас. — Это было бы более чем бесполезно.

Ёнву склонила голову набок. “

— Понимаю, почему это бесполезно, если ты не считаешь меня убийцей; почему это должно быть менее чем бесполезно?

— Поскольку инспекторы проигнорировали доказательства того, что ты была не единственной подозреваемой, они решили попытаться арестовать тебя — или, по крайней мере, заручиться твоей помощью в расследовании. И потому что кому-то удалось заполучить в свои руки улику, которая изобличает тебя, и они решили привлечь к ней внимание, отправив её кому-то, кто, вероятно, поднимет шумиху по этому поводу.

— Думаешь, что это кто-то из силовиков всеми правдами и неправдами пытается убрать меня с дороги, и нашим инспекторам приходится с этим мириться? — сказала Ёнву. В её голосе не было удивления. Возможно, у неё были похожие мысли. — Если бы у меня было время...

Она замолчала, и Атилас снова развеселился.

— Ты готова идти на риск, когда дело касается силовиков? Почему бы так не поступить?

— Потому что у меня есть работа, которую я не смогу выполнить, если буду раздражать слишком многих людей одновременно, — коротко ответила Ёнву.

— В самом деле? — в ту ночь, когда она добилась от него алиби, она казалась скорее решительной, чем отчаявшейся, но в её глазах горел огонь, который был ему хорошо знаком; Атилас задавался вопросом, что именно Ёнву так отчаянно нужно было сделать, чтобы освободиться. «Возможно» — подумал он — «было бы возможно и полезно вытянуть из неё информацию». — Можно поинтересоваться, связана ли эта работа с другом или врагом?

— Нет, не можно, — сказала она без обиняков.

Атилас слабо улыбнулся.

— Очень хорошо, тогда давай вернёмся к нашему разговору. Что касается тела: если ты сама перенесла его, то, должно быть, для тебя было шоком узнать, что кто-то снова нашёл его за пределами виллы. Зачем ты его перенесла? Ты упомянула, что это неподходящее место для обнаружения трупа, но я действительно не понимаю...

— Я не хотела, чтобы свадьба сорвалась, — сказала Ёнву с ноткой нетерпения в голосе. — И я была там с телом, а это означало, что я была бы наиболее вероятной подозреваемой, если бы привлекла внимание. У меня не так много друзей по обе стороны границы — я была бы очевидным козлом отпущения, без малейшего шанса на алиби.

— У тебя достаточно друзей, чтобы быть приглашённой на свадьбу, — сказал Атилас и был удивлён горьким уколом сожаления, который вызвала эта мысль.

— Те-то? Они хотят, чтобы я была там только потому, что боятся оказаться на моей стороне. Меня приглашают на все мероприятия, независимо от того, насколько сильно они ожидают — или хотят — моего прихода.

— Как это мило с твоей стороны. Можно поинтересоваться, что ты сделала, чтобы привить такое… почитание со стороны местного населения?

— Я убила шестерых местных старейшин дораи и повесила их хвосты на городской стене, — сказала Ёнву, её лицо было гладким, мягким и совершенно бесстрастным. — Это было до того, как с каждой стороны могло быть только по четыре старейшины, дораи и нормальных. Все ненавидели дораи. Все отщепенцы в городе, включая кумихо, боялись их, но ещё больше они боялись того, кто мог их убить.

— Так обычно и бывает, — сказал Атилас, внезапно осознав с ледяной ясностью, что именно он сказал, когда они стояли перед старейшинами дораи. — Чтобы избавиться от зла, часто нужно стать таким же грязным, как и то, что очищаешь.

— Не сравнивай то, что я сделала, с детоубийством, — сказала Ёнву, её голос был острым, как железные гвозди. — Я знаю, что ты сделал, чтобы вызвать конец света. Я убила дораи, и я убивала убийц и насильников. Может, я и осквернила своё тело, но я никогда не оскверняла свою совесть.

— А разве нет? — спросил Атилас, нежный и свирепый, как шёлк на обнажённой шее. — Мне кажется, ты спишь по ночам меньше, чем я — я лучше других знаю, как распознать, что кто-то действует из чувства вины. Смею поклясться, есть причина, по которой ты так яростно защищаешь людей, находящихся в пределах твоей досягаемости,