За Усами - Джинджелл Вэнди

— Не притворяйся, что знаешь меня! — зарычала она на него. — Я защищаю людей! Я не убиваю их и не позволяю им умирать!

— Ты так думаешь? — холодно спросил Атилас. — Я думаю, ты заботишься о самых близких из них, но ты очень осторожна и не заглядываешь дальше этого. Всё, что становится слишком близким, становится семьёй, и тогда ты ничего не можешь поделать, кроме как защищать и убивать за них, потому что они твои. И однажды, нравится тебе это или нет, тебе придётся выбирать, убивать их или нет, чтобы спасти себя.

— Я никого не убивала, чтобы защитить себя! — сказала Ёнву тихим, задыхающимся голосом. Она наклонилась вперёд в своём кресле, вцепившись в подлокотники с такой силой, что они заскрипели и раскололись, когда когти вонзились в ткань, разрывая её. — Я защищаю себя, свою семью; я не могу спасти всех, и мне не в чем быть виноватой.

Он заметил глубокую складку между её бровями, которая говорила скорее о глубокой печали, чем о гневе, и надавил сильнее.

— Вначале я убивал из страха — из страха перед тем, что могли бы сделать со мной, а затем из страха перед тем, что могли бы сделать с моими жертвами, если бы я быстро не пускал их под нож, — а потом я убивал с намерением уничтожить мир вместе со мной, чего бы это ни стоило. Ты защищаешь тех, кто тебя окружает, как от самой себя, так и от других запредельных, — будто когда-то сама убивала, не считаясь с ценой.

Она вскочила на ноги со скоростью, которая застала бы его врасплох, если бы он не увидел предвестника этого в её серебристых глазах. Атилас не двинулся с места, уверенный, что правильно оценил ситуацию, и позволил ей пронестись мимо него со всей силой штормового ветра, задев его чимой, когда она проходила мимо его кресла.

Он повернул голову скорее по привычке, чем по необходимости, и увидел, что, выйдя из комнаты, она направилась в кухонную часть дома. Оглянувшись, он заметил яркое пятно розового и жёлтого цветов — камелию сразу за дверным проёмом. Оглянувшись через плечо, он спросил её:

— Как долго ты здесь стоишь?

— Время — это иллюзия, — сказала Камелия. — Как и здесь, и там. Но если ты действительно хочешь, чтобы я ответила, то я стою здесь уже секунд тридцать.

— Кажется, я немного оступился.

— Неужели? Уверен, что это был не преднамеренный удар?

Атилас почувствовал, как его брови поползли вверх. Он повернулся в кресле так, чтобы было удобно наблюдать за Камелией, облокотившись на спинку и положив на неё руку.

— Ну, возможно, и так. Что бы ты посоветовала мне с этим сделать?

— Я всегда предлагаю чай, — сказала Камелия, кивнув в сторону двери, из-за которой Атилас едва слышал шум закипающего чайника. Сегодня на ней были серьги в виде чайных чашек, которые опасно перекосились, как будто их содержимое могло выплеснуться на оборчатые плечи её ярко-розовой блузки. Атилас нашёл, что всё это очень к месту.

— Если будешь так любезна, — согласился он. Камелия ушла, но менее чем через десять минут вернулась со своим обычным кобальтово-синим чайником на подносе, где стояли две маленькие чашечки и пара тарелочек, украшенных печеньем «якква» (национальная корейская сладость, жареное медовое печенье, пропитанное сиропом и мёдом — прим. пер.) и небольшим ассортиментом ярких рисовых лепешек.

Она остановилась перед ним, протягивая поднос, и Атилас поднялся, вопросительно глядя на неё.

— Тебе не кажется, что лучше самому его вынести? — спросила она.

— Вынести?

— Она не ушла далеко, — сказала Камелия, передавая ему поднос с чаем, прежде чем он осознал, что протянул руки, чтобы взять его. — Она, наверное, в саду, тушит. Ёнву любит свежий воздух, когда готовит — она также не уходит далеко от дома, когда знает, что ей нужно что-то приготовить.

В таком случае, он, безусловно, попал в точку, подумал Атилас. Что ему действительно следовало бы сделать, так это извлечь выгоду из этого удара, чтобы точно выяснить, как много Ёнву скрывала от него, и что это могло бы значить для их расследования. Возможно, он и не был заинтересован в самом расследовании, но он определённо был заинтересован в том, насколько хорошо оно было раскрыто, и у него были все намерения сделать всё возможное, чтобы справиться с этой задачей как можно лучше.

Было бы очень хорошо сказать, что он просто пытался найти убийцу, чтобы показать себя с лучшей стороны Пэт и, следовательно, Зеро, но было бы трудно продолжать демонстрировать свои лучшие качества каким-либо значимым образом, не выполняя свою работу должным образом. Ёнву скрывала важные факты, которые, несомненно, изменили бы его взгляд на расследование. Пришло время разобраться с новыми фактами, которые были в его распоряжении, — если бы он смог добраться до них всех.

В таком случае ничего не оставалось, как вынести поднос в сад, как пожилой дядюшка, стремящийся успокоить — или, возможно, утешить — заблудшую племянницу. Эта мысль беспокоила его, как комар ночью в спальне, и Атилас отогнал её прочь, протиснувшись через наружную кухонную дверь в огороженный стеной сад. На этот раз он, конечно, не стал бы вмешиваться, он просто сыграл бы свою роль.

Как и предполагала Камелия, Ёнву была в саду, повернувшись спиной к дому. Она сидела, скрестив ноги и выпрямив спину, на столешнице высотой по колено, которая была встроена в покрытую травой землю, её белые волосы были гладкими и длинными, ниспадающими на спину. Она смотрела на маленькую кривую сосну, у которой бока были длиннее, чем высота, и которую кто-то посадил в огромный синий горшок в углу, где она могла постепенно расти сомкнутыми рядами раскидистых иголок.

Атилас пересёк сад и поставил поднос рядом с ней — движение, показавшееся ему странным и непривычным, несмотря на то что он был слугой. Это даже к лучшему. Он здесь не для того, чтобы утешать; он здесь для того, чтобы выполнить свою функцию и получить то, что он хотел. Он не подавал чай, его утешить и быть использованным.

— Не один человек, к моей чести, говорил мне, что чашка чая решает многие жизненные проблемы, — сказал он, присаживаясь рядом с Ёнву на край платформы. — В любом случае, он, по крайней мере, избавит от ранних заморозков, тебе не кажется?

Её взгляд цвета расплавленного