Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Она хотела развернуться, ударить, укусить — вырваться, но он был сильнее. Гораздо сильнее. И тогда Гидеон оторвал ее от пола и бросил на кровать. Не грубо — но без права на сопротивление.

— Прости меня за это, — его голос все еще был спокоен. И в этом спокойствии — ужас.

Он поднял ее руки над головой. Тонкие запястья блеснули в свете. Словно по воле, из воздуха, в его руках оказалась цепь — серебристая, тонкая, как змея. Холодная. Она обвилась вокруг ее кожи с неожиданной послушностью, звякнула, когда он закрепил ее за изголовьем кровати. Замок — защелкнулся без ключа.

Аделин дернулась — но цепь была слишком прочна.

Серебро — жгло.

— Она не удержит тебя надолго, — сказал он. — Только на то время, чтобы ты смогла… вспомнить себя.

Она задышала чаще. Не из страха — из возбуждения. Его близость. Его запах. Его сила. Все это смешалось с ее новой природой, с болью, с пульсом за стенами — и с тем, как он опустился на край кровати.

Он склонился к ней.

Губы коснулись ее груди — чуть ниже ключицы. Поцелуй был ледяным. Почти нежным.

Она задохнулась. Не от холода — от того, что еще жива, хоть и не должна быть.

Он отстранился. И, не глядя, сказал:

— Ты справишься. Все справляются. Иначе не стали бы нами.

Он ушел.

Она осталась — привязанная, обнаженная, горящая изнутри.

Одна.

С тишиной.

С пульсом.

С собой.

Четырнадцатая глава

Аделин потеряла счет времени.

Здесь, в этих комнатах, ночь не заканчивалась. Не рассветала.

Мир стал теплым, обволакивающим коконом — в нем не было часов. Только ощущения.

Несколько дней прошло точно. Возможно, больше. Она не считала. Не могла. Да и зачем? Солнце больше не принадлежало ей. Время стало растяжимым, вязким, как кровь, скользящей по губам.

Жажда отступила, как и обещал Гидеон. Точнее — изменилась. Не ушла, нет. Просто перестала быть единственной.

Появились другие желания. Сильные. Почти сладостные.

Похоть — к жизни, к телам, к миру, что лежал под ее ногами.

Жажда — власти, силы, звука своего имени в чьих-то дрожащих устах.

И что-то еще — глубокое, затаившееся, ночное. Словно тень стала ее второй кожей. Она чувствовала, как скользит по стенам, как прячется за спиной, как шепчет внутри.

Запястья были обожжены серебром. Почти до кости — остались тонкие, почти белые рубцы. Кожа не заживала, как обещал он — быстро и без следа. Нет. Эти следы остались. Как память. Как печать.

Но боль не отвлекала.

Потому что тело гудело. Жаром. Голодом. Грязным, щемящим желанием чего-то, чего она еще не умела называть, но знала: если получит — изменится окончательно.

Окончательно.

Дверь распахнулась без звука. Он вошел, как всегда — будто являлся из воздуха. Черный, холодный, как сама ночь, в которой она теперь дышала.

Аделин подняла взгляд, но не с вызовом — с нетерпением. Сладкое, дрожащее напряжение наполнило тело, когда он подошел ближе. Гидеон смотрел на нее молча, будто запоминал — как последний глоток слабости, последний отблеск прежней плоти. И наслаждался.

— Ты прекрасна в этом истощении, — сказал он наконец. — В этом тлеющем остатке человеческого. Оно скоро исчезнет. Жаль… почти.

Он склонился, его ладонь легла на обожженное серебром запястье, и она не отстранилась — наоборот, подалась навстречу. Почти с удовольствием наблюдая, как он сдержанно сжимает губы, касаясь ожогов. Тонкие цепи звякнули, когда он стал медленно освобождать ее, не спеша, как будто растягивал момент.

Серебро зашипело у него на коже. Аделин заметила, как тронулись тонкие пальцы — капля алой крови выступила на ладони.

Она улыбнулась. Почти незаметно. Почти нежно. Но внутри — злорадно.

Он заметил. Наклонился ближе, скользнул губами по ее груди, в той самой точке, где пульс уже не бился.

— Еще не забыла, как чувствовать. Прекрасно, — прошептал он, — тебе это пригодится.

Он отпустил ее. Отступил, как всегда, без слов — но с властью, от которой невозможно было оторваться.

— Оденься, Аделин, — сказал он. — Я приготовил для тебя подарок.

Она уже знала, куда он поведет ее.

В его спальню.

Но теперь — не как гостья.

В комнате было слишком жарко, хотя камин давно погас.

Юноша лежал на постели, связанный, но не изувеченный — пока. Он дышал часто, кожа у него блестела от пота, взгляд метался между Аделин и Гидеоном. В нем читался страх, но не паника. В нем было слишком много жизни. Он не был одним из слуг, он еще не был подчинен Гидеоном. Этот юноша был только для нее — только-только познавшим страх.

— Смотри на него, — тихо сказал Гидеон, подходя к Аделин сзади, обвивая ее руками за талию. — Чувствуешь? Тепло. Сердце колотится… он боится. Это делает кровь слаще.

— Я… я чувствую, — прошептала она. Губы у нее чуть подрагивали. — Но если я начну… боюсь, что не смогу остановиться. Я могу убить его?

— Поэтому ты не начнешь одна, — прошептал он ей в шею. — Мы сделаем это вместе. Я сдержу тебя. Ты должна сразу научиться управлять своим голодом.

Он медленно, сдержанно, провел пальцами по ее груди, словно подогревая страсть, но не к нему — к вкусу, к запаху, к теплу под кожей жертвы.

— Не торопись. Посмотри, как он смотрит на тебя. Он не понимает, чего боится больше — смерти или тебя.

Аделин приблизилась к юноше, села рядом на кровать. Он замер.

— Тебе будет не больно, — сказала она почти ласково. — Я… я только чуть-чуть.

Гидеон подошел с другой стороны.

— Научи его быть послушным. Ты — хищник. Он — дар. Прими его, но не разрушай.

Она провела пальцами по шее юноши, наклонилась… Впервые вкус крови наполнил ее не яростью, а томным наслаждением. Это было сладко. Горячо. Он застонал — от страха или от чего-то другого, она не поняла.

Гидеон скользнул рукой по ее бедру, пробираясь выше.

— Почувствовала? — прошептал. — Он влился в тебя. Теперь остановись.

Ее дыхание сбилось. Она оторвалась от юноши, кровь все еще согревала губы. Гидеон тут же поцеловал ее. Глубоко. Жадно. Слизывая с ее рта следы чужой жизни.

— Вот она, настоящая власть, — прошептал он. — Ты не позволила себе лишнего. А теперь…

Он опустил ее на спину. Жертва осталась рядом, полуоглушенный, но живой.

— Теперь я хочу тебя. Такую — сильную. Наполненную.

Она смотрела в глаза Гидеону, когда он вошел в нее — медленно, но с нарастающим безумием. Чужая кровь все еще пульсировала в ее