Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская
Но это был конец.
Она умерла.
И он остался — рядом с телом, которое теперь уже не дышало, не шевелилось, не стонало. Только лежало — истончившееся, изломанное, почти прозрачное.
Прошло много часов, прежде чем он вновь заговорил.
Одним словом.
— Вернись.
И, как по команде, в груди Аделин что-то дрогнуло.
Тишина треснула.
Воздух наполнился чем-то иным — чуждым, резким, слишком живым для мертвого.
Она начала просыпаться. Но уже не той, кем была.
Сначала — тишина.
Такая, какой она никогда не знала.
Не отсутствие звуков, нет — тишина внутри. Отсутствие ритма, к которому привыкаешь с рождения. Пульса в висках. Сердечного удара. Бьющегося, живого подтверждения того, что ты есть.
И все же — она была.
Аделин открыла глаза.
Мир вокруг будто натянули, как холст — все стало слишком четким. Занавеси, медленно колышущиеся от сквозняка, казались движущимися с нереальной ясностью; каждая нить ткани, каждый микроскопический перелив на стекле в окне — все было до рези в зрачках отчетливым.
Зрение вспыхнуло, как вспышка магния.
Слух — вторгся следом.
Она слышала дыхание. Его. Медленное, почти незаметное, но равномерное. Слышала, как вдалеке по замковым коридорам прошелся кто-то босиком — и отличила, что это была женщина. Легкий шаг, левая нога чуть сильнее пригружена.
Запахи…
Они обрушились на нее, как лавина.
Влажная каменная кладка. Стынущая кровь. Ее собственная кожа — иная. Сладковатая, холодная. И… он.
Гидеон. Его аромат, глубокий, темный, сухой и терпкий, как старая кожа переплетов и ночной лес.
Она вдохнула — судорожно, но в груди ничего не отозвалось. Ни боли, ни дыхания, ни… пульса. Только чувство, что воздух — теперь не нужда, а привычка, пустой жест.
Аделин медленно приподнялась.
Тело подчинилось, но… не как раньше.
Мышцы больше не нылИ. Кости не болели. Но все в ней было иным. Привычное легкое головокружение при резком движении отсутствовало. Вместо него — баланс, не поддающийся колебанию.
Она опустила взгляд на свои руки. Кожа — бледная, почти светящаяся. Под ней — ни одной вены. Ни розового следа жизни.
Аделин не чувствовала, как бьется сердце. Потому что оно больше не билось.
— Ты чувствуешь? — Гидеон был рядом. Спокойный. Настоящий. Он сидел на краю постели, почти не касаясь ее. — Все… слишком ясно?
Она кивнула — и даже это простое движение ощущалось как чужое.
Словно ее тело знало больше, чем она сама.
— Это пройдет. Вскоре ты научишься отделять шум от сути. Отделять желания от инстинктов. Но первое пробуждение… всегда оглушает.
— Я… мертва? — голос ее прозвучал глухо. Словно не из горла, а изнутри черепа.
— Почти, — он улыбнулся. Грустно, даже ласково. — Но и больше, чем жива.
Она смотрела на него, и в ее взгляде не было ни ужаса, ни смятения. Только безмерное, пугающее знание. Теперь она понимала. Все.
И еще — чувство, которое тлело где-то в глубине. Не страх. Не любовь.
Голод.
— Мне… — она облизала пересохшие губы. — Страшно голодно.
Голос был хриплым. Почти чужим. Он шел из глубины, как звук, рождающийся не в горле, а в груди — и там же гаснущий, глухо, без эха.
Гидеон смотрел на нее, как всегда, спокойно.
Но в его спокойствии была осторожность.
Сдержанность.
— Еще нет, — ответил он мягко, но твердо. — Перерождение не завершено.
— Но я…
Слова потеряли смысл. Потому что ее язык уже не мог их удерживать — только вкус. А вкус в памяти стал ярче любого образа.
Она чувствовала, как бьется кровь.
В стенах. В подвалах. Внизу. В людях.
Каждое биение — вспышка боли в ее собственном теле.
Тук-тук. Тук-тук.
Будто в тысяче крошечных сосудов кто-то барабанил по ее сознанию изнутри. В висках гудело. Рот пересох. Ноздри раздулись.
Голод.
Он был другим. Не как у людей. Он не грыз — он командовал. Он не просил — он приказывал.
Аделин пошатнулась. Пальцы сжались в простыню. Она пыталась выровнять дыхание — по привычке, но воздух ничего не давал. Был пуст. Легкие его не жаждали. Тело жаждало другого.
Она слышала — как кто-то проходит внизу. Слуга, медленно, уставшими шагами. Кровь у него тяжелая, вялотекущая. Бессолевая. Но даже она казалась ей прекрасной.
Что же тогда будет, когда ей предложат лучшее?
— Мне нужно… хотя бы немного… — прошептала она, шагнув к двери.
Гидеон не пошевелился. Просто встал — между ней и выходом.
— Ты еще не готова, — его голос не был ни грозным, ни добрым. Он был окончательным.
Аделин почувствовала, как дрожит под ногами пол. Или это дрожала она. Он смотрел на нее, и между ними вдруг стало тесно, слишком тесно. Она чувствовала, как его кровь — чужая, древняя, неподвластная — звучит иначе. Не как у остальных. Медленно. Властно. Сладко.
Она сделала еще шаг. Слишком близко. Слишком быстро.
И тут же он схватил ее за запястья.
Не больно. Но как железо.
— Ты хочешь вырваться, Аделин? Хочешь нарушить то, что еще не завершено?
Она не ответила. Только смотрела на него — расширенными зрачками, в которых отражался свет, хотя в комнате его почти не было.
— Это будет как отравление, — прошептал он. — Если ты начнешь сейчас, ты сгоришь. Не снаружи. Внутри. Медленно, но бесповоротно. Ты потеряешь себя. Навсегда.
Она дрогнула.
И он, вдруг отпустив, сделал шаг назад.
— Я понимаю. Это пытка.
Ее голос сорвался:
— Сколько?
Он медленно подошел и, подняв ее ладонь, коснулся ее губами — как будто печатал обет.
— Когда станет совсем невыносимо… Я преподнесу тебе подарок. Ты запомнишь этот голод. И уже никогда не станешь прежней.
Пульс.
Стук.
Тук-тук.
Громче.
Ближе.
Слаще.
Она не слышала слов. Только ритм.
Кровь звала ее — за пределами комнаты, под каменными плитами, где медленно шли люди. Не просто шли — жили. Дышали. Теплились. Существовали в абсолютной доступности. И она могла их достать. Почувствовать. Впиться зубами — и впервые вдохнуть по-настоящему.
Аделин шагнула к двери.
Тело двигалось само — красиво, грациозно, будто в танце, но под кожей скреблась тьма. Голод. Жажда. Она уже почти касалась створки…
— Нет, — тихо сказал он.
Но было поздно.
Он появился словно из воздуха. Молнией. В одну секунду, и уже стоял за ее спиной, крепко сжав ее плечи.
Она зашипела, выгибаясь — не от страха. От ярости. От непереносимого желания.
— Я сказала, — прошептала она. — Мне нужно. Сейчас.
— Ты
