Тень Гидеона. И вечно будет ночь - Люсия Веденская

Он держал ее крепко, обеими руками, словно бы в танце, словно бы в прощании, словно бы в преддверии чего-то неизбежного. Пил долго — пока ее тело не стало легким, как перо, пока она не обмякла в его руках.

Он знал, когда остановиться. Всегда знал.

Но в этот раз — остановился в последний момент. Ровно на грани. И поднес к ее губам еще одну каплю своей крови, как спасение. Или, наоборот, как проклятие.

Она чувствовала, как уходит.

Не быстро — не как падение в обморок, а как скольжение вглубь. Как будто ее тело стало водой, разлитой по полу, а дыхание — шелестом, затихающим вдалеке.

Мир рассыпался в мазки: свет свечей, его лицо, кровавое пятно на ее губах, тяжесть рук, поддерживающих ее.

Он все еще держал ее.

Плотно, крепко, будто обнимал не женщину, а сокровище, которое боялся выронить. Одной рукой он поддерживал ее за спину, другой — подхватил под колени, и она почувствовала, как легкие ткани ее платья скользят по его перчатке.

— Ты моя теперь, — шепнул он, и это не был вопрос. Это было крещение.

Он поднял ее на руки — легко, будто она весила не больше лепестка. Прильнул губами к ее виску, оставив там еле ощутимый поцелуй. Почти извинение.

Тело Аделин было тяжелым, как после долгой, истощающей любви, но внутри нее что-то все еще дрожало — как тонкая струна. Сознание почти угасло, но последние образы, что остались с ней — это тепло его груди и ритм его шагов, уверенных, неторопливых, как будто он нес не умирающую, а невесту. Или свою святыню.

Свет свечей остался позади. Каменные коридоры встречали их гулкой тишиной, в которой звучало только его дыхание — ровное, почти ласковое. Он смотрел на нее, как будто впервые, как будто видел в ней не просто женщину, но суть — нечто, чего ждал веками.

Она не знала, куда он несет ее. Но знала: он будет рядом, когда она проснется. И если голос смерти был тих, то голос новой жизни бился под кожей его руки, все еще влажной от крови.

Где-то далеко она услышала, как он шепчет:

— Скоро. Скоро ты проснешься. И я покажу тебе, кто ты.

Он не ушел.

Даже когда дыхание Аделин затихло, даже когда ее пульс исчез, а кожа побледнела до лунного свечения — он остался.

Он уложил ее в комнате, где не было ни зеркал, ни времени. Только шелковое белье, прохладный воздух и затененный свет. Все в ней было тишиной, кроме жара, который нарастал изнутри.

Сначала — слабый, почти невесомый.

Затем — волнами. Каждая становилась сильнее. Она билась в бессознательном сне, грудь с трудом поднималась. Щеки горели, словно она глотнула пламя.

Гидеон сидел рядом. Он не касался ее, лишь смотрел. И все в его взгляде — было мукой.

Когда жар стал нестерпимым, он коснулся ее лба. Кожа обжигала. Губы потрескались, дыхание сбилось в судорожные вдохи. Платье прилипло к телу, как вторая кожа, и тогда он, сдерживая дыхание, снял его с нее — медленно, осторожно, как будто боялся нанести боль.

Под платьем — обнаженность, но не та, что возбуждает. Та, что пугает: истонченная кожа, дрожащие под ней мышцы, каждая жила, проступившая на шее, на бедре, на запястьях. Ее тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть.

Он принес воду.

Окунул в нее льняную ткань и начал обмывать ее: лоб, виски, шею. Затем — плечи, грудь, живот. Он делал это с тем же выражением, с каким мог бы держать умирающее дитя — без тени вожделения, с абсолютной концентрацией на ее страдании.

Она стонала. Поначалу едва слышно. Потом — как будто из самой глубины, из нутра, откуда вырываются только первобытные звуки. Тело ее выгибалось, руки сжимали простыни, как будто она пыталась вырваться из собственной плоти.

Судороги начались внезапно.

Тонкие пальцы судорожно сжались, ноги дрогнули. Он увидел, как мышечные волны проходят по ее бедрам, животу, шее. Видел, как по венам пробегает кровь — неестественно темная, будто ночное вино.

Он снова и снова прикладывал влажную ткань к ее коже, меняя воду, остужая ее ладони и стопы. Он не говорил. Только смотрел, оставаясь рядом, как клятва, как страж.

Когда она в очередной раз выгнулась, словно тело ее хотело вывернуться наружу, он схватил ее крепче — обнял, прижимая к себе, к прохладе собственного тела.

— Тсс… еще немного… еще чуть-чуть…

Она не слышала его, но он продолжал. И каждый раз, когда ее колотило, он оставался. Когда ее выламывало, когда по губам стекала кровь — он оставался. Он проводил рукой по ее лбу, по груди, по волосам, и каждый его жест был похож не на прикосновение, а на мольбу.

Смерть не была мгновенной.

Она была растянутой — как рвущаяся нить, которой не давали оборваться.

Аделин сгорела бы, если бы могла. Вырвала бы из себя кожу, если бы это принесло облегчение. Но даже крик стал невозможным — голос пропал, осталась только тишина, полная шорохов плоти и треска внутри костей.

С каждой минутой становилось хуже.

Жар сменился ледяной ломкой: суставы выламывало, позвоночник будто пытались вытащить изнутри. Пальцы скручивало, ногти ломались о простыни, и ее собственное тело, некогда хрупкое и тонкое, теперь казалось чужим зверем, которое разрывает ее изнутри.

Гидеон все еще был рядом.

Сидел, наклонившись вперед, тенью у изголовья. Он не пытался утешать — знал, что нет слов, способных облегчить это. Его пальцы были на ее запястье, ощущали каждую новую вспышку судорог, каждый слабый удар сердца, все реже и реже. Но он не отпускал. Ни разу.

Ее тело жаждало умереть.

Каждая клетка молила об этом.

Каждый нерв рвался от напряжения.

Даже душа — если она еще оставалась в ней — скреблась изнутри, прося пощады.

Она потеряла счет времени.

Давно перестала различать день и ночь.

Было только пекло внутри и леденящий холод снаружи. Она дрожала. Потом снова обгорала изнутри. И так по кругу.

Где-то на грани сознания она почувствовала — он снял с нее последние нити одежды. Не для желания. Для спасения. Он обмывал ее вновь, все тем же движением, с упрямой нежностью. Бедра, лодыжки, колени. Волосы он расправил, как расправляют покров на мраморе. Пальцы его двигались по ней, как будто он помнил ее живой и отказывался видеть мертвой.

Он не покидал постели даже тогда, когда тело ее стало