Высокие ставки - Хелен Харпер

— Вот и всё. Проще простого.

— А вам-то какая разница?

— Только представьте, что мы могли бы сделать с такой штукой! Мы могли бы одним махом покончить с проблемой вампиров в этой стране. Я стану героем, который спас мир от нежити. Они устроят мне грёбаный парад вместо фиктивного суда.

Теперь моя очередь смеяться.

— Вампиры — это не нежить. И я почему-то не думаю, что вы сможете изготовить — или найти — достаточно, чтобы превратить даже одного крошечного вампирчика обратно в человека.

— О, вы бы удивились, узнав, на что способны специалисты «Магикса». Может, я и за решёткой, но не думайте, что я больше не главный.

— Тогда назовите мне имя, и я расскажу вам всё, что вы хотите знать.

Он качает головой.

— Сначала вы. Время идёт, мисс Блэкмен. Следующая жертва, возможно, уже в опасности.

Ни за что. Он поймёт свою ошибку, когда я расскажу ему, в чём на самом деле заключается лекарство, и тогда он замолчит, и я ничего не получу. Это мой единственный шанс.

— О'Коннелл, сделки не будет. Говорите первым, или я найду другого козла отпущения. Потребуется немного больше времени, чтобы потрясти других ваших сотрудников в «Магиксе», но в конце концов я этого добьюсь.

Он понимает, что я не блефую, и рычит:

— Дайте мне слово.

— Слово простой кровохлёбки? — спрашиваю я.

— Дайте.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Даю вам слово.

— Теренс Миллер. Хотя вы больше не найдёте его под этим именем.

— Почему нет?

— Он сказал мне, что увольняется, чтобы присоединиться к Семье Медичи. Он не вернулся, так что я предполагаю, что ему это удалось.

Я невольно шиплю.

— Вы лжёте. Или ошибаетесь. Мужчина, которого я ищу — человек.

— Не будьте такой наивной. Вы действительно думаете, что кровохлёбу было бы трудно выдать себя за кого-то другого? Особенно кровохлёбу, который раньше работал на меня?

У меня дурное предчувствие, что он говорит правду. Но в той больничной палате Коринн тоже говорила правду: она думала, что нападавший на неё был человеком. Возможно, он пытался одурачить её, но он не должен был утруждаться, потому что планировал убить её. Почему его должно волновать, кем она его считает? Я размышляю над этим. Преступник всё равно может быть связан с кровохлёбом О'Коннелла. Это имело бы смысл, учитывая, что все жертвы — из Семьи Медичи. Возможно, это своего рода услуга за услугу: в обмен на помощь с расправой над несколькими жертвами бывший сотрудник «Магикса» может выбрать, кто будет следующим. Это всего лишь теория. Очень дерьмовая, если, конечно, она верна. Было приятно думать, что вампиры тут ни при чём.

— Я вижу, что шестерёнки вращаются, — говорит О'Коннелл, постукивая себя по лбу. — А теперь дайте мне то, о чем я просил.

— Я имела в виду то, что сказала. Если я скажу вам это, вы будете мертвы.

— Я рискну. У меня ещё есть несколько козырей в рукаве.

— Вам же хуже, — он не сможет сказать, что я его не предупреждала. — Лекарство простое. Никакой химии. Никакой магии. Никаких жертвенных ягнят.

— Неизвестность убивает меня. Выкладывайте.

— Вам нужна кровь деймона Какоса. Немного. Одного глотка будет достаточно. И, — добавляю я небрежно, — деймон Какос, который дал мне эту информацию, пообещал, что убьёт любого, кому я расскажу, — я наблюдаю, как кровь отливает от лица О'Коннелла. — Вы всё ещё думаете, что эти козыри помогут вам? — тихо спрашиваю я.

— Я был прав в одном, мисс Блэкмен, — тихо говорит О'Коннелл, явно переживая эту новость.

Я удивлённо поднимаю брови.

— В чём же?

— Вы действительно жаждете крови, независимо от того, наносите ли вы сама смертельный удар или это делает кто-то другой.

Я качаю головой.

— Вы ошибочно принимаете мою апатию по поводу вашего будущего за что-то совершенно другое.

Я встаю, подхожу к двери и громко стучу, чтобы меня выпустили. Я рада, что на этот раз мне приходится ждать больше времени, прежде чем дверь открывается; это было бы неподходящее время для подслушивания. Затем, не сказав больше ни слова, я покидаю бывшего генерального директора, откинувшегося на спинку стула.

Глава 14. Логово льва

— То есть, теперь вы говорите мне, что этот грёбаный ублюдок все-таки кровохлёб? — говорит Фоксворти, когда мы отъезжаем от тюрьмы.

— Нет. О'Коннелл, возможно, солгал. Или мужчина, о котором он думает — этот Теренс Миллер — может не иметь к этому никакого отношения.

— Есть и другая возможность, — мрачно говорит он. — Что этот Миллер помогает нападавшему.

Я киваю. Я рада, что он пришёл к той же теории, что и я.

— Мне это тоже приходило в голову, — признаюсь я.

— Несмотря ни на что, мы знаем, что в этом замешана Семья Медичи. То ли из-за того, что некоторые из них стали жертвами, то ли из-за чего-то более зловещего, но ясно, что нам нужно делать дальше.

Я боялась этого. Я качаю головой.

— Мне жаль, — говорю я. — Вы не можете.

Его глаза сужаются.

— Почему, чёрт возьми, нет?

— Потому что, — терпеливо напоминаю я ему, — Лорд Медичи не особенно впечатлён новообретённой открытостью других Семей. Он не хочет иметь с этим ничего общего. По его мнению, старые методы — это единственные методы. Он ни за что не станет разговаривать с человеком.

Костяшки пальцев Фоксворти белеют от того, как он сжимает руль. Не могу сказать, что виню его.

— Я думал, что вы, кровохлёбы, меняетесь.

— Мы меняемся, но Семье Медичи требуется немного больше времени, чем всем остальным.

— Если то, что вы мне рассказали, правда, то с вами он не станет разговаривать так же, как и со мной. Вы представляете новую охрану.

— Я думаю, что если смогу встретиться с ним лицом к лицу, то сумею убедить его.

— И как именно вы собираетесь это сделать? Учитывая, что меньше чем через час рассветёт, и у вас настанет время барбекю.

— У меня есть идея.

Фоксворти разгоняется, чтобы опередить красный свет светофора. Он расстраивается всё сильнее и сильнее. Я внезапно осознаю, как досадно для людей-полицейских то, что их оставляют в стороне, когда Семьи оказываются вовлечёнными в преступную деятельность. Семьи так долго были выше человеческих законов, что я никогда по-настоящему не задавалась этим вопросом, даже до обращения. Не считая Медичи, они пытаются открыться и быть более честными в своих делах; теперь я задаюсь вопросом, не пришло ли время изменить нечто большее, чем просто готовность говорить правду. Изменение их правового положения могло бы принести миру много пользы.