Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

коллеги. Я хочу его оживить. Вдохнуть в него жизнь. Сейчас ваш Хотейск — это спящий, уставший, апатичный организм. Он функционирует, но не живёт. Он дышит, но не чувствует. Он боится своих же желаний, как ребёнок боится темноты. Я хочу влить в него адреналин чистого, ничем не ограниченного хотения. Да, будет больно. Да, будет страшно. Будет шок. Но он проснётся. Откроет глаза. И каждый человек в нём станет художником своей реальности. Пусть на пять минут. Пусть ценой соседской картины. Но это будет ЕГО картина.

— Художником, который закрасит картину соседа только потому, что ему так захочется! Или потому, что его «хочу» окажется громче! — выкрикнула Вера, и в её голосе прорвалась вся накопленная ярость. — Вы предлагаете не искусство, а вандализм! Бойню талантов!

— Возможно, — легко, почти воздушно согласился Кирилл, как будто обсуждал погоду. — Но разве это не честнее? Не прозрачнее? Сейчас ваша система, ваш милый Институт, позволяет закрашивать чужие картины тихо, исподтишка, через эти ваши «корректировки», «адаптации» и «согласования с общественным благом». Вы делаете это, прикрываясь заботой и безопасностью. Я же предлагаю делать это открыто. В честной, прямой борьбе воль. Сильнейший получит то, что хочет. Слабый... - он слегка пожал плечами, — ну, слабый всегда проигрывает. Таков закон природы, закон вселенной. Вы же не отменяете гравитацию только потому, что кому-то больно падать?

— Мы строим перила, — сквозь стиснутые зубы, с холодной яростью проговорил Артём. — И лестницы. И лифты. И страховочные тросы. Чтобы падать было необязательно. Чтобы можно было подняться наверх и слабому, и сильному. Чтобы прогресс измерялся не силой крика, а умением ДОГОВОРИТЬСЯ и построить общий лифт!

— И тем самым вы делаете людей беспомощными! — в голосе Кирилла впервые, едва уловимо, прозвучали нотки настоящей, горячей страсти. Он поставил термос на ближайший ящик. — Они разучиваются карабкаться! Разучиваются ХОТЕТЬ так сильно, так безоглядно, чтобы преодолеть боль, страх, саму гравитацию! Вы выращиваете в теплицах поколение вежливых, удобных, предсказуемых конформистов, которые боятся даже помечтать по-крупному, потому что знают — их мечту «адаптируют» до неузнаваемости! Вы кастрируете сам дух!

— Мы защищаем их от последствий их же глупости, слепоты и сиюминутности! — парировал Артём, и его голос теперь звучал так же горячо. — Желание «хочу летать» у того, кто не умеет и не понимает аэродинамики, ведёт к падению с крыши и луже на асфальте. Желание «хочу, чтобы он меня полюбил» без взаимности — к насилию над свободной волей другого человека, к одержимости, к трагедии! Наша работа — не мечтать ЗА людей, а следить, чтобы их собственные, часто слепые мечты не убили их самих и не покалечили окружающих! Это не цензура! Это гигиена!

— И кто дал вам это право? — мягко, почти сочувственно спросил Кирилл. — Кто назначил вас, Артём Каменев, и вам подобных, верховными судьями над чужими мечтами? Кто вручил вам скальпель для ампутации «опасных» желаний? Ваша бюрократия? Ваши выборы? Ваши комиссии по этике? Вы прячетесь за красивыми словами «безопасность», «стабильность», «общественное благо», но по сути вы — самые опасные из цензоров. Потому что вы искренне уверены в своей правоте. Вы не злодеи. Вы — скучные, добросовестные санитары, которые готовы залепить гипсом здоровую ногу, лишь бы пациент не споткнулся.

Он снова взял термос, открутил крышку, выпил остатки чая, не спуская с них своего янтарного, не моргающего взгляда.

— Но хватит философии. Смотрите. Вот оно. — Он кивнул в сторону кристалла, и в его движении была почти отеческая гордость. — Квинтэссенция. Выжимка. Самый чистый продукт человеческого «хочу», какой только можно получить. Очищенная от ваших страхов, ваших «а что подумают», ваших сомнений. Она прекрасна, не правда ли? Прекрасна в своей мощи, своей простоте, своей... истинности. Завтра в полночь она соединится с Колодцем. И произойдёт не катастрофа. Произойдёт... пробуждение. Революция сознания. Люди увидят, на что они способны на самом деле, когда с них снимут ваши предохранители. И да, сначала будет хаос. Сумасшедший, ослепительный, ужасающий хаос. Но из хаоса, из этой кипящей творческой энергии, родится новый порядок. Не ваш, застывший, как бетон. А живой, динамичный, дышащий порядок сильных. Свободных. Настоящих. Тех, кто не боится желать.

— А слабые? — тихо, но очень чётко спросила Вера. В её глазах стояли слёзы — не от страха, а от ярости. — Старики, которые не могут крикнуть? Дети, которые ещё не научились? Инвалиды? Те, чьё «хочу» — просто чтобы их не били, чтобы было что поесть? Их новые «сильные» просто сотрут с лица земли, потому что их желание «жить в покое» тише, чем желание «забрать твой дом»?

Кирилл посмотрел на неё, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на неподдельное, глубокое сожаление. Как будто он ждал этого вопроса и жалел, что должен на него ответить.

— Эволюция безжалостна, мисс Полякова, — сказал он тихо. — Она не спрашивает разрешения. Она не считается с жертвами. Но она честна. Она не лжёт. В новом мире, который родится, у каждого будет шанс стать сильным. Найти в себе этот крик. Или... - он сделал паузу, — найти сильного покровителя. Заключить сделку. Предложить что-то взамен. Сейчас же у вас лишь иллюзия выбора. Иллюзия справедливости, за которой прячется тот же закон джунглей, только в галстуках и со степенями. Я предлагаю заменить иллюзию на суровую, но честную реальность. Реальность, где цена желания известна заранее.

Он помолчал, давая своим словам повиснуть в тяжёлом, напоённом озоном воздухе. Гул установки казался теперь похожим на тиканье гигантских, неумолимых часов. Обратного отсчёта до нуля.

— Вы можете попытаться остановить меня, — наконец сказал Кирилл, и в его голосе не было вызова, только констатация. — У вас есть... сколько там? Одиннадцать с небольшим часов? Вы можете бежать к вашему начальству, к Воробьёву, умолять его, доказывать, требовать отменить «Тихий час» и бросить все силы, всех ваших «быстрых реагиров» на штурм этой фабрики. Но, во-первых, они вам не поверят. Или сделают вид, что поверили, но отдадут приказ «действовать в рамках регламента», что означает «ничего не делать». А во-вторых... - он улыбнулся, и в этой улыбке, впервые за весь разговор, не было ни капли злобы, насмешки или высокомерия. Только холодная, каменная уверность в неизбежности. — Даже если вам чудом удастся разрушить эту конкретную установку, это ничего не изменит. Идея уже здесь. Она витает в воздухе. Она вписана в сам Эфир. Я — всего лишь первый проводник. Первая искра. Выключите меня — через месяц, через год найдётся другой. Более умный, более осторожный или, наоборот, более безрассудный. Потому что то, что я делаю... оно естественно.