Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

Впрочем, Пинуччо уже не взбрыкивал, а сидел вместе с мужчинами за столом и отбивал ладони, хлопая танцорам.

Миммо и Жутти не утерпели и тоже пошли плясать. Судя по тому, как они стреляли глазами, больше чем танцы их интересовали кавалеры.

– Посмотрите-ка, кто пришё-ё-л! – завопил вдруг маэстро Зино, уткнув кулаки в бока. – А кто вас сюда зва-а-ал?

К стойке вышли Леончини и Пьетро. Оба понурившиеся, комкая в руках шапки.

– Что притащились? Что надо? – надрывался маэстро Зино, перекрикивая визжащие скрипки.

Пьетро что-то сказал, не поднимая глаз, и хозяин остерии расхохотался.

– Ах, на работу принять?! Пусть тебя этот враль Фурбакьоне нанимает! Будете на пару милостыню у церкви просить! А ты – за ними следом, молокосос! – это он крикнул уже в адрес Леончини. – Вашу забегаловку я закрою и ключ в канал выброшу!

– Маэстро! Маэстро! – я спрыгнула на пол и успокаивающе похлопала синьора Зино по руке. – А может, и не надо закрывать «Манджони»? Сделайте его филиал… сделайте его своей второй остерией? Две остерии лучше, чем одна. Сможете накормить в два раза больше посетителей. А там и третью остерию откроете – в Локарно, а то и в Милане.

Идея поразила повара до глубины души. Он на мгновение задохнулся от переполнивших его чувств, а потом так гукнул, что у меня заложило левое ухо, которым я была ближе к нему.

– А что?! Почему бы и нет? – было видно, что маэстро Зино в мечтах уже работал на два заведения, и открывал третье в Милане. – Почему бы и нет? Тут буду работать сам, а там… Кого посоветуете там поставить, синьора? – обратился он ко мне. – Пьетро – трус, конечно, а молокосос – спесивец, но оба далеко пойдут. Да и я столько Пьетро учил…

Я задумалась лишь на пару секунд.

– Берите Леончини, – сказала я. – Пьетро уже показал себя не только трусом, но и предателем. Таким верить нельзя. А Леончини ещё можно поверить. Вдруг выйдет толк?

Леончини поднял голову и посмотрел на меня, словно не веря собственным ушам. Пьетро, наоборот, сгорбился ещё больше, и ещё больше помрачнел.

– Ваша правда! – согласился маэстро Зино. – Предателям верить нельзя. Предал раз, продаст и второй. Я тебе разбитые яйца никогда не забуду, – он погрозил Пьетро кулаком. – Вон пошёл! Даже поварёнком не возьму! А ты… – он повернулся к Леончини.

Я не стала слушать, о чём разговор пойдёт дальше.

Пока никто не смотрел в мою сторону – выскользнула из остерии, где было жарко и пахло вином, и жареным мясом, и совсем не удивилась, когда следом вышел Марино.

Снаружи было прохладно, темно и тихо, только горел одинокий фонарь на площади, а в небе висел месяц, похожий на толстый ломоть жёлтого коровьего сыра.

– Устала, – сказала я, хотя Марино ничего не спрашивал. – Хочу домой, вымыться и спать неделю. А ты как?

– Примерно, так же, – ответил он, и даже в тусклом свете месяца я заметила, что он улыбается.

– Спасибо тебе, – я благодарила его в который раз, но сейчас впервые почувствовала неловкость. – Я… даже не знаю, что сказать… Не надо было так рисковать собой… Но спасибо, что ты мне поверил…

– Это ты мне поверила, – сказал он. – В меня поверила. В мои силы. Как я мог тебя подвести?

– Марино, я…

Ну вот что тут скажешь?! Что тут, вообще, можно сказать? Только помолчать и расплакаться от обиды, что такое сокровище достанется какой-то там Козе.

Из остерии донеслись звуки музыки – скрипки заиграли особенно пронзительно. Судя по грохоту, народ помогал музыкантам ещё и стуча кружками по столам.

А здесь, на улице, было тихо. И мы с Марино стояли совсем рядом, но всё равно между нами была стена.

До нас донеслось задорное женское «эйя! эйя!», которому вторили мужские одобрительные возгласы. В остерии было весело и шумно, а мы с Марино молчали. Он глядел на меня, а я, избегая его взгляда, смотрела на реку, в которой отражался месяц.

Вода была неподвижной, и весь ломтик «сыра» виделся чётко, как нарисованный. Но вдруг он померк, а потом появился – будто что-то чёрное промелькнуло над водой.

Летучая мышь?..

Я успела поёжиться, а потом поняла, что это была тень. Кто-то прошёл по мосту. С этой стороны на ту сторону.

Человек шёл немного неуклюже, чуть прихрамывая, и хотя он кутался в накидку, прикрывая голову, я сразу узнала эту хромающую походку.

– Это же синьора Франческа, – шепнула я Марино, указав на фигуру. – Куда это она? Топиться со злости, что ли?

Но топиться Ческа явно не собиралась. Она миновала середину моста и ускорила шаг.

– Вот это уже интересно, – сказал Марино и велел мне: – Иди в остерию, и чтобы до утра оттуда ни ногой.

– А ты?..

– А я прослежу за твоей родственницей. Куда это она решила прогуляться в такую пору.

– Опять решил геройствовать в одиночку? – возмутилась я всё так же шёпотом. – Ну нет! Пойдём вместе. Мне тоже интересно, куда моя свекровка гоняет по ночам.

– Иди в остерию… – начал Марино, но я его перебила.

– Слушай, рядом с тобой – самое безопасное место, – сказала я твёрдо. – Оставишь меня одну, и кто защитит, если придёт синьор Медовый кот со стражей? А? Никто, кроме тебя. К тому же, Ческа – она не страшная. Если что, мы убежим, и я обещаю, что буду бежать быстрее тебя.

Марино хмыкнул, но спорить не стал, и мы быстрым шагом прошли через мост, стараясь не приближаться к Ческе слишком близко, но и не терять её из виду.

Когда пошли по улицам, Ческа пару раз оглядывалась, но мы успевали спрятаться в тени, и она нас не замечала.

Остановилась она у статуи святого Годенцо в портике, и мы с Марино замедлили шаг, прижавшись к стене.

В первое мгновение мне показалось, что статуя ожила и шагнула навстречу Франческе, но потом я разглядела, что это был человек, с головой закутанный в плащ.

До нас донеслось бормотание Чески, она протянула