Узоры прошлого - Наташа Айверс

Я сняла полушубок, повесила его эна гвоздь у входа, закатала рукава и села рядом.

— Давай лучшие образцы отберём, — сказала я. — В альбом.

Полина сразу оживилась, будто только этого и ждала. Мы разложили альбом на столе. Я достала иглу, крепкую нитку и ножницы. Полина аккуратно разглаживала лоскуты, отрезала, подшивала края и подавала мне один за другим. Я пришивала образцы, делая стежки короткими и крепкими, чтобы ткань держалась, не болталась и не отрывалась от постоянного трогания. Затем я подписывала названия, которые мы придумывали вместе: однотонные «Веточки», «Травка» и двухцветные «Рябинка», «Виноград» и «Розан». А многоцветные вроде «Троицкого» и «Заморского цветка» решили пока отложить, до лучших времён.

— Ладно выходит, — сказала она тихо. — Людям показать не зазорно.

Я отложила альбом и достала ещё несколько сшитых листов, поменьше.

— И ещё, — сказала я. — Я три малых альбома приготовила.

Полина вскинула брови.

— Три?

— Чтобы в лавках оставить, — пояснила я. — Один — на Пречистенку, второй — в Замоскворечье, третий — на Сретенку. А при них — листы для записи: кому, сколько аршин, какой узор и к какому сроку. Чтобы заказ не на словах держался, а записан был для порядку.

Полина кивнула, вновь принимаясь за нарезку и подшивку лоскутов.

— Завтра утром — в кузницу, — сообщила я. — Заберу заказ. А после обеда заеду за Иваном. Поедем по лавкам.

— Купцы готовы торговать товаром у себя — за долю. — осторожно начала она. — А новый порядок какой?

Я уже говорила с батюшкой, и он объяснил, как заведено: товар оставляют в лавке, а деньги получают после продажи. Мы же собирались делать иначе — оставлять только альбомы с образцами, а заказы брать под задаток.

Согласятся ли лавочники — вот в чём был вопрос. Но у меня имелся довод. Мы не просили их ни выкупать товар, рискуя деньгами, ни держать у себя тюки, что занимают место и лежат мёртвым грузом. В лавке будут только образцы — на пригляд и выбор, а ткань мы станем делать под заказ, ровно столько, сколько запишут, что я и объяснила Полине.

— Удобно. — подумав, пришла она к выводу.

— И выгодно, — добавила я. — Пока мы по лавкам ездим, они уже заказы собирать будут.

— Ты всё наперёд думаешь, Катерина Ивановна…

Я усмехнулась.

— Я ж купчиха, Полина.

— Всё, — сказала я, закрывая готовые альбомы. — Завтра продолжим, а сейчас пора домой.

Утро выдалось ясным и морозным и принесло немало сюрпризов.

Едва рассвело, мы поехали с Тимофеем в кузницу, как и договаривались. К двери вели свежие следы, изнутри тянуло жаром, угольной гарью и глухим металлическим звоном — значит, Ефим был на месте.

Он стоял у горна, закатав рукава, и, заметив нас, коротко кивнул.

— Готово, хозяйка, — сказал он, когда я ещё только переступила порог. — Пожалуйте.

На лавке у стены были разложены железные детали: заглушка, скобы, болты — всё ровное, тяжёлое, добротно сработанное. Тут же стоял и сам рукомойник — ладный, без перекосов, с аккуратно пробитым отверстием внизу; видно было, что мастер его уже проверял в деле.

— Ладно вышло, — искренне похвалила я.

Ефим довольно улыбнулся и, помедлив, добавил:

— Я тут вот о чём подумал, Катерина Ивановна… Рукомойники-то ваши — дело верное. Народ нынче охотно их берёт: и в лавки, и в мастерские, и по домам. А этот — он ладный вышел: и места много не просит, и пользоваться сподручно.

Он кашлянул, собираясь с мыслями.

— Я бы мог их делать не по одному заказу, а сразу по нескольку. Ежели вы бы… — он замялся, подбирая слова, — подмогли мне со сбытом. Не за работу мне плату держать, а… за долю.

Я внимательно посмотрела на него.

— Какую долю ты мыслишь?

— С продажи, — ответил он сразу. — Не с работы. Мне — своё за кузню, вам — своё за дело. Чтоб и вам резон, и мне не в убыток.

Тимофей молчал, но я чувствовала: весь он обратился в слух.

— Мы подумаем, — сказала я после паузы. — Дело толковое. Заедем на днях.

Я достала кошель и отсчитала рубль — за рукомойник. Положила деньги на лавку.

— Уж больно занятная вещица вышла, — сказал Ефим. — Редко такое заказывают.

— Вот ещё что, Ефим, — добавила я, доставая из сумки лист с рисунком. — Мне нужен деревянный оттиск. Небольшой. Для ярлыков, для записок, да и на ткань ставить. Вот такой. И манеры новые — под узоры.

Он взял лист, поднёс ближе к свету и прищурился.

— Это вам к резчику, — сказал он уверенно. — К Степану Макарычу, что за Яузой живёт. Он по дереву ладно режет.

Ефим ещё раз поглядел на рисунок и медленно покачал головой.

— А вот узоры ваши… работа тонкая. Манеру тут не просто вырезать. Что на бумаге вправо идёт — на доске влево должно лечь. Не всякий за такое возьмётся.

— А кто возьмётся? — спросила я прямо.

Ефим вздохнул.

— Был у нас мастер… — сказал он нехотя. — Рука твёрдая, глаз верный. Да занемог он, помер прошлой зимой. Сына выучить не успел — тот теперь при писце служит.

Он пожал плечами.

— А нынешние… могут, да не все. Подмастерья, может, и сыщутся, только таких узоров я от них не видал. Резать-то надо не глубоко и не мелко: где лишку возьмёшь — краску зальёт, где пожалеешь — узор не выйдет.

Я кивнула, запоминая имена, что он назвал напоследок с напутствием «поспрошайте, авось, кто и возьмётся».

Из кузницы мы поехали в артель. Там уже вовсю шла работа: на одном столе густую краску ровняли по подушке, чтобы легла одинаково. На другом — манеру прикладывали к ткани, выверяя каждый раз, чтобы узор шёл без сдвига. Удар — ровный, без лишней силы, — и дерево снимали строго вверх, не смазывая края.

К полудню мы с Тимофеем выехали на стройку. Иван так и не показался, и я поймала себя на том, что надеюсь: