Среди чудовищ - Джулия Рут
6-3
Спустя бесконечно долгие недели я все же начала поправляться. Дольше всего почему-то заживал локоть, но даже он в конце концов начал сгибаться как раньше. Это страшно меня воодушевило — до последнего я была уверена, что стоит мне окрепнуть и стать на ноги, как сковавшее всех напряжение ослабнет и все вернется на круги своя. Умом я понимала, что сильно всех напугала и огорчила, но надеялась, что если заживает тело — то и душа тоже заживет. Стоя у входной двери я все сильнее в этом сомневаюсь.
Черный пес стоит на пороге, и все попытки его переступить пресекаются его головой.
— Бьорн, что ты делаешь?.. Выпусти меня, пожалуйста.
— Нет.
— Что — нет? Мне нельзя выходить?
— Нет.
— Почему? Я уже в порядке, ты же сам видишь...
— Нет.
— Да чтоб… — руки плещут и упираются в бока, я сержусь от собственной беспомощности. — Бьорн, прекрати. Я же не могу все время сидеть дома!..
Он не отвечает, только подталкивает мордой в бедро. Я делаю шаг назад, отворачиваюсь, внутри кипит, бурлит и плавится… что?.. Нет, так не пойдет. Мне это не нравится. Я оборачиваюсь на зверя у дверей и вижу мужчину. Лицо его черно, а глаза лишены тепла.
— Прости, Бьорн… — сжимая руки, я словно сама себе горло сжимаю, и голос звучит сдавленно. — Я напугала и расстроила тебя, и мне очень жаль… Но я не хочу и не буду сидеть все время дома, это же безумие какое-то. Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, так зачем это делаешь?..
Он ничего не отвечает, только смотрит, и остатки храбрости покидают меня быстрее, чем вода из треснувшей кружки.
— Почему ты молчишь? Ну поговори со мной… пожалуйста…
Бьорн вздыхает тяжело и прикрывает лицо руками на несколько мгновений.
-...Я очень боялся тебя потерять, — опустив ладони, произносит он. — Не могу допустить… чтобы это повторилось снова.
Сил смотреть на него нет совсем — но отводить глаза я не имею права.
— Я тоже… я тоже боялась вас потерять.
Проступает на мужском лице странное выражение — словно он сомневается даже не в самих словах, а в том, понимаю ли я их смысл.
— Мне жаль, — говорит он, — что мы не смогли развеять твои страхи…
О боги милостивые… я прячу за спиной руки, чтобы он не видел, как они дрожат, да он все равно видит — потому что дрожу я целиком, разом вынимая и отдавая то, что так долго и с таким трудом пыталась понять.
— А… а как же я, Бьорн? Почему… почему вы оба так уверены, что дело только в вас? Что всегда дело только в вас самих, а не во мне? У меня что, нет мыслей? Или нет желаний? Я что, не могу тоже… желать защитить то, что мне дорого?
Несколько разделяющих нас шагов похожи на пропасть — он шагает в нее, не сводя с меня глаз. Смыкая руки за моей спиной, он шумно вдыхает, сжимая их крепче, даже чуть отрывая меня от пола.
— Прости… прости меня…
— Перестань…
— Не могу… мне… очень трудно…
— Я знаю. Мне тоже. А еще очень страшно.
— Прости…
Я не вижу его лица — только потолок над нашими головами. Прохладный воздух чуть колышет юбку у ног, медленно и мягко поднимается выше.
— Бьорн…
— Да?
— Я люблю тебя.
Дрожь идет по сильному телу, все в нем останавливая.
— Люблю и тебя, и Кьелла, и Юллан… так сильно, что потерять вас — значит умереть. А я не хочу умирать, понимаешь?
— Я тоже, — шепчет он на выдохе. — Очень сильно… очень сильно не хочу умирать.
Я тянусь руками и кончиками пальцев задеваю жесткие волосы. Весь он с виду — грубый и жесткий, страшный и неприветливый… а дрожит и сжимает меня в руках, дрожит от страха и нежности, которую не может толком выразить. Она наполняет каждое его движение и каждый вдох, оставаясь практически незамеченной — но от этого еще более ценной.
Давят ладони на поясницу, скользят выше, прижимают крепче, выдавливая оставшийся воздух между нашими телами. Оглушительно колотится большое сильное сердце, беспомощное перед собственной добротой. Я обхватываю его за пояс, чуть потираясь щекой — и наконец чувствую, что не только дыхание наше, но и само движение мыслей теперь в унисон. Чуть отстранившись, тянусь ладонями к его лицу — черные глаза его поглощают каждое мое движение, и каждый вдох, стоит ему вырваться из груди, уже мне не принадлежит.
— Я тебя поцелую, — произношу едва слышно. — Можно?
Вместо ответа он сам наклоняется ко мне. Нежное и бережное касание, в котором весь он — с его тревогами, заботами, желаниями. Тихие, словно глубоководные течения, они медленно поднимаются на поверхность, наполняют сжимающие меня руки силой — способные переломить древесный ствол, они остаются осторожными. Я кладу ладони на предплечья и веду ими вверх, а затем — вниз; длины пальцев не хватает для смыкания. Сухая и очень горячая кожа под моими пальцами покалывает собственную, словно сотни натянутых нитей пронзают её насквозь. Вверх и вниз, снова вверх, вверх… к плечам и шее, и снова вниз — к запястьям. Рукава свободного платья скользят по локтям, обнажая их, и шероховатыми подушечками пальцев он следует моим движениям — и напряжение между нашими руками растет, движет ими, лишает контроля, в котором ни я, ни он больше не нуждаемся. Сдержанность его касаний поглощается этим напряжением, поднимаются из глубины тела золотистые всполохи токов, кожа становится чуть вязкой — и вязко становится у меня во рту. Потянуться к вырезу его рубашки, прикоснуться губами, чуть тронув кончиком языка сплетение линий — и все тело под моими ладонями идет судорогой, воздух выпуская со свистом.
— Лест…
— Мм?
— Это место…
— Очень чувствительно?
— Так ты знаешь?
-... догадалась.
Я склоняюсь снова — и позволяю себе мгновение самодовольства, когда он снова вздрагивает, когда ладони его сводит на моих плечах. Живущая в этом теле сила огромна; я даже представить себе не могу его пределы, представить, на что он может быть способен — но бояться этой силы нужно
