Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

— Я не могу поставить отряд у твоего порога, — сказал он медленно.

— Не можешь.

— Не могу перекрыть город.

— Не должен.

— Не могу забрать Рину во дворец.

Девочка резко напряглась.

Элина положила ладонь ей на плечо.

— Нет.

Рейнар кивнул.

Каждый отказ был как снятая пластина с его драконьей брони.

— Тогда что могу?

Вопрос прозвучал так тихо, что Элина не сразу поняла: он действительно спрашивает.

Не предлагает.

Не ведёт.

Спрашивает.

Она посмотрела на него. На мужчину, который когда-то был её домом, потом стал её разрушением, теперь стоял в её пекарне и впервые пытался понять, как помогать, не забирая власть обратно.

— Можешь найти документы, — сказала она. — Все распоряжения, все подписи, все имена, кто допустил Мираэль к твоей печати. Можешь говорить с городом не приказом, а правдой. Можешь снять с постов тех, кто служил Хранителям тишины. Можешь не прятать позор дома Вейранов, если этот позор угрожает людям.

— И Мираэль?

— Её тоже. Но живой, Рейнар. Я хочу услышать, чьё имя она носит и кто дал ей приказ.

Он понял.

Слишком хорошо.

— Ты думаешь, я убью её в гневе?

— Я думаю, ты привык решать быстро, когда тебе больно.

Он не ответил сразу.

Печь щёлкнула.

Марта пробормотала:

— Вот сейчас печь тоже слушает.

Рейнар медленно произнёс:

— Я приведу её живой. Если найду.

— Не “если”. Найди.

В его глазах вспыхнуло что-то старое — драконье, упрямое, почти опасное.

Но в этот раз оно не было направлено на Элину.

— Найду.

Ночь после Суда огня не стала тихой.

Пекарня, признанная свободной, словно не знала, что делать со свободой первой ночью. Стены то шептали, то затихали. Печь вспыхивала без огня и снова уходила в тёмное золото. В нижнем зале время от времени откликалась книга Селены — не словами, а мягким шелестом страниц, хотя никто к ней не прикасался.

Марта объявила, что раз завтра пекарня должна открыться вовремя, все разговоры о гибели города переносятся на время после замеса.

— Сначала тесто, потом ужас, — сказала она. — Иначе ужас прилипнет к рукам, и хлеб выйдет угрюмым.

— У нас хлеб может быть угрюмым? — спросил Тиш.

— У нас может быть всё, если ты будешь мешаться под ногами.

— Я помощник доставки.

— Пока ты помощник уборки последствий великой истории.

— Должность хуже звучит.

— Зато честнее.

Рина и Лисса сидели у стола, перебирая уцелевшие деревянные бирки. На каждой Марта велела написать имена тех, кто должен получить хлеб утром: женщина с канатного двора, старик у моста, Оста, мастера, северные люди Ардана, два караванщика, которые помогали носить воду после пожара, и “один маленький хлеб без платы” — для того, кто постесняется попросить.

— Как мы узнаем? — спросила Рина.

Лисса задумалась.

— Оста узнает.

— Оста всё узнаёт?

— Кажется.

— Тогда страшная женщина.

— Хорошая.

— Это иногда одно и то же, — сказал Тиш, проходя мимо с ведром.

Марта тут же обернулась.

— Философ, воду не пролей.

Кир работал у входа, укрепляя новую задвижку. Горд ворчал рядом, что “задвижка — это не крыша, тут думать надо иначе”, но сам подносил железные скобы и всё время поглядывал на улицу. Ардан оставил у северной дороги двоих своих людей, но сам не остался в пекарне надолго. Он подошёл к Элине перед уходом, когда она стояла у окна и смотрела на тёмную дорогу.

— Я буду искать по караванным дворам, — сказал он. — Если Мираэль или её люди попытаются уйти через северные склады, мне сообщат.

— Спасибо.

— Это не только ради вас.

— Знаю.

Он чуть улыбнулся.

— Но и ради вас тоже.

Элина опустила глаза.

Ей не хотелось сейчас думать о том, как спокойно звучали его слова. Как бережно он выбирал расстояние. Как легко рядом с ним было не защищаться каждую секунду. Это было неправильно — не потому что Ардан сделал что-то дурное, а потому что внутри неё ещё слишком много старого ломалось, чтобы строить новое место для чувства.

Он понял и это.

— Я не тороплю, — сказал он.

Она подняла взгляд.

— Вы опять отвечаете на то, что я не сказала.

— Северяне учатся читать тишину. Иначе снег съест дорогу.

— У нас тут стены шепчут, снег читает, печь пишет. Кажется, мне скоро понадобятся обычные люди, которые просто говорят словами.

— Марта?

Элина почти рассмеялась.

— Марта говорит скалками.

— Тоже честный язык.

Ардан поклонился и ушёл.

Рейнар видел этот разговор.

Элина заметила его тень у двери только после того, как северный князь скрылся за поворотом. Наместник стоял снаружи, не входя, хотя порог был открыт. Лицо его освещал слабый золотой свет из пекарни.

Он видел.

И ревновал.

Но не вошёл.

Не прервал.

Не потребовал объяснений.

Это, возможно, было самым громким признанием за вечер.

Элина вышла на крыльцо.

Ночной воздух пах мокрой золой, снегом и дрожжевым теплом, пробивающимся из пекарни. Внизу у ворот дежурили люди — не стройными рядами, а как умели: Оста с корзиной, два мастера с фонарём, один северянин у поворота, Кир у двери. Город не спал полностью, но тревога уже не была одинокой.

— Ты уходишь? — спросила Элина.

Рейнар повернулся.

— Да.

— Куда?

— Во дворец. В архив. Потом к нижним постам. Потом туда, куда приведёт листовая застёжка.

Она кивнула.

— Будь осторожен.

Слова вырвались сами.

Простые.

Человеческие.

И оба услышали, как они прозвучали.

Не как обещание.

Не как приглашение.

Но и не как равнодушие.

Рейнар очень медленно выдохнул.

— Я не знаю, имею ли право радоваться даже этому.

— Не надо радоваться. Просто не умри от собственной гордости.

Он почти улыбнулся.

— Марта плохо на тебя влияет.

— Хорошо.

— Да. Хорошо.

Они стояли на расстоянии трёх ступеней. Между ними был порог, который больше не был клеткой, и прошлое, которое больше не было домом.

— Элина, — сказал он.

Она насторожилась.

Он заметил.

— Я не буду просить вернуться.

Печь внутри пекарни тихо щёлкнула.

— Хорошо, — сказала она.

— Но я хочу… — он замолчал, подбирая слово, и это тоже было новым. Прежний Рейнар редко подбирал слова. Он выбирал приказ. — Я хочу вернуть то, что сломал.

— Нельзя вернуть разбитый хлеб