Узоры прошлого - Наташа Айверс

Уходили они вполне умиротворёнными, с приглашениями на воскресный чай к батюшке. С тех пор так и повелось: стоило нагрянуть подобному визиту, как за ним посылали и батюшка мчался меня «спасать» — при полном параде и с неизменной улыбкой.

Обе смены за половину внеурочных часов получали двойную плату. Работали тяжело, но никто не возражал: перед праздниками всякий рад был лишнему заработку. А тех, кто по семейным обстоятельствам не мог работать посменно, на время вернули в артель.

Там Полина оставила за себя Прасковью — женщину толковую, из тех, на кого можно положиться.

С этим Полина пришла ко мне сама. Говорила негромко, но уверенно: артель не должна остаться без хозяйского глаза. И, к моему удивлению, предложила дать Прасковье долю в артели — чтобы та отвечала за дело не только словом, но и собственной прибылью.

Разговаривали с Прасковьей мы втроём. Та сначала смутилась, отнекивалась, но в глазах у неё было то же самое, что когда-то у Полины: страх и решимость разом.

Так наше дело Кузьминых постепенно крепло, собирая вокруг себя надёжных людей.

Иван с отцом разъезжали по лавкам, складам и мастерским, привозя всё новые тюки выбеленного холста и заказывая недостающее оборудование. А Тимофей всё крутился возле катков и ходил за мной хвостиком — уж больно его тянуло к механизмам.

К декабрю было готово шесть тысяч шестьсот аршин — чуть меньше трети заказа. Впереди оставались самые тяжёлые тринадцать тысяч четыреста аршин и всего две недели.

Тем временем к нам потянулся ручеёк мастеров и вдов, и я велела никому не отказывать. Их брали на ручную набивку и мелкую работу, оставляя при Прасковье: она приглядывалась, выбирала толковых, и присылала их к нам с Полиной на Яузу.

Отец тем временем переоборудовал ещё одну избу, которую прежде прикидывал под красильню: отвёл её под детскую, а заодно поставил там длинный сосновый стол, грубо сколоченный, но крепкий. В полдень туда сходились и его работники, и мои — на чай, да на обед. Самовар ставили большой, общий, и место позволяло: изба и прежде строилась с прицелом на дело, а не на тесноту.

Я не раз пыталась заговорить с отцом о долях, о том, как бы всё по чести расписать — кто сколько вложил, кому какая прибыль, кто за что отвечает. Батюшка выслушал, хмыкнул, а потом притянул меня к себе, поцеловал в лоб и сказал:

— Экая ты у меня счётчица… Мне что ж, деньгу солить, что ли? Всё это дело семейное. Что наживу — всё равно внукам пойдёт. Придёт срок — тогда и ряд составим, распишем всё, как положено, по правилам.

А вот в новинках моих он участвовал охотно, с живым интересом. В воскресенье, к примеру, собрались мы за общим столом, и он рассказывал, как купец первой гильдии Кокорев — человек оборотистый и при деньгах — предложил вложиться в его сбыт рукомойников.

— Дело-то, гляди, простое, — приговаривал батюшка, поучая мальчишек. — Железный кувшин, дырку пробить, да затышку сварганить. А ведь прежде никто до этого толком не додумался, окромя Кати. Вот и выйдет, что мы первыми пойдём.

Он прищуривался, явно довольный, и добавлял уже спокойнее, по-деловому:

— Сливки снимем, покуда в народ не разошлось. А там — как Бог даст.

Яузу мы решили в середине декабря оформить в управе — дело давно переросло артель при деле отца и требовало порядка на бумаге, а пока работы хватало всем: помимо большого заказа, нужно было выполнять и прежние договоры, а отрезы, мелочи и куклы расходились бойко — к декабрю посыльные из лавок всё чаще заглядывали за новым товаром.

Фёдор тем временем уже жил новыми узорами. После рождества мы с ним решили запустить двухцветный рисунок на катках. Сначала — тёмный контур, потом второй цвет, аккуратно, с пригонкой.

Работа была тонкая и медленная. Каждый каток приходилось вырезать отдельно, выверяя линии до мелочи. Я видела, как он выматывается, и предложила нанять помощников за мой счёт. Скоро вокруг него собрались подмастерья. Выходило почти что отдельное дело — ещё одна артель при Доме Кузьминых.

К вечеру я уставала так, что едва добиралась до кровати. Ноги гудели, плечи ломило, руки дрожали, в глазах рябило от узоров, но дело шло небывало быстро, как повторяла Полина, всё ещё не веря, какую скорость нам удалось набрать.

Сегодня она призналась, что уже мечтает о дне, когда ручную набивку можно будет совсем оставить и перейти на одни катки. Я понимала её нетерпение и разделяла его, но у всякого быстрого производства была и оборотная сторона: цена ошибки здесь выходила куда выше, чем при ручной работе.

Малейший сдвиг ткани давал брак. Краску пока приходилось вымерять на глаз, и лишь двоим мастерам удавалось держать нужную консистенцию — чуть гуще или жиже, и узор начинал «плыть». Резьбу требовалось постоянно чистить и подправлять, так что подмастерья Фёдора оказались как никогда кстати.

Одна неловкость — и портили десятки аршин, как сегодня. Потому я не уставала повторять одно и то же: не спешите, не гоните — в этом деле торопливость всегда обходится дороже.

Поднявшись в горницу после ужина, я умылась, разделась, скользнула под одеяло и устало вздохнула.

Перед глазами всё ещё стоял синий узор на белом холсте. А потом — почему-то голубые глаза, глядящие с искренним любопытством и ещё каким-то чувством, которому я не могла дать названия. Восхищение? С чего бы — если вспомнить, как мы вообще познакомились.

Вспомнились руки — крепкие, привычные к тяжёлому делу, удержавшие меня тогда от падения. Потом — за работой, на стройке, у катков, которые он помогал устанавливать. Он был повсюду, то на Яузе, активно участвуя в стройках, то у Фёдора, и даже у батюшки.

— Мне не до этого, — строго сказала я себе. — У меня дети, производство и заказ, о котором уже вся Москва гудит.

Я поймала себя на мысли: заедет ли он завтра опять? В последнее время он всё чаще появлялся к вечеру на Яузе — говорил, что должен проверить, как идёт стройка. И в этом, по правде, не было ничего странного: он, наверняка, и другие дворы объезжал так же, по делу, без