Узоры прошлого - Наташа Айверс

Она сжала пальцы на краю стола — так, что побелели костяшки.

— Подпись ставила мужа, А.И.Беляев. Иначе не брали. Женскую работу не покупают.

Она смотрела прямо, не опуская глаз, не оправдываясь.

— А однажды к нам пришёл Александр Иванович Беляев из рода Беляевых-Тверских, кузен моего мужа. Их отцы были родными братьями. Я обрадовалась. Думала — родня, поможет. А он, как потом выяснилось, новую картину увидел в гостях у знакомых. Узнал руку Алексея, на подпись да на дату глянул — и понял, что муж мой покойный уже не мог её написать. Потому и явился ко мне… — она нервно облизала губы. — Обвинил в подлоге. Сказал, что донесёт — мол, чужую подпись ставлю.

— И вы поверили?

— Так я в управе спросила. У писаря. За подлог подписи — суд. За торговлю без дозволения — тоже. Скажут, что обманом торгую, и никто разбираться не станет.

Она подняла на меня глаза.

— Я не воровка. Я ничего не крала. Я за свой труд деньги брала.

Она перевела взгляд на расписки.

— Потом он сказал, что будет продавать мои работы сам. Я сперва думала бежать. Да сын захворал — горячка, кашель… Денег не было ни на лекаря, ни на дрова, ни на проезд. И я осталась.

Она сердито вытерла слёзы.

— Заказы были, — продолжила она. — Он своё слово держал. Но я всё равно откладывала… думала, расплачусь с долгами, найду другую работу и уеду.

— А потом?

— А прошлой осенью он исчез. Ни денег, ни заказов. Я ждала. Потом сама к нему пошла. В доме, где он квартиру снимал, сказали — съехал. Долг, правда, оставил. Небольшой. Я… заплатила за него.

— Зачем? — удивилась я.

— Чтобы отдали его вещи. Он сундук оставил. Думала — мало ли, может что полезное есть. А там бумаги оказались. И книжица с именами. Адреса. Ваш — тоже.

— И вы пошли по списку?

— А что мне оставалось? — ответила она с вызовом. — За полгода все накопления проели. Я картины написала и стала ходить по домам. Где брали — по три рубля, где по два. Где гнали. И к вам я приходила этой зимой. Сказали — хозяйки нет. Сегодня решила ещё раз попробовать.

Она смотрела на меня прямо, без мольбы.

— Если не возьмёте — пойду дальше.

В комнате стало тихо. Я смотрела на неё и видела не мошенницу, а мать, которая пытается выжить из последних сил.

— Вы хорошо рисуете, — сказала я наконец.

Она едва заметно кивнула.

— Благодарю.

— Картины мне не нужны, — продолжила я. — А вот работу вам предложить я могу. Узоры для набойки рисовать.

— Для ткани?

— Да. Из одного мотива сделать целый ряд, чтобы он шел без разрыва.

— Никогда такого не делала, — сказала Елизавета честно. — Но учусь я быстро. Покажете, как надобно, — справлюсь.

— Завтра приходите поутру сюда. Поедете со мной к резчикам. Посмотрим ваши руки в деле.

Она замерла.

— Вы… берёте меня?

— Беру, — ответила я спокойно. — С испытанием на месяц. Если дело пойдёт — останетесь. Документы завтра принесите — в книгу внесём.

Я открыла шкатулку, достала деньги и положила перед ней.

— Полрубля вперёд. Остальное — по окончании недели.

Женщина среди резчиков — редкость. Мужики переговаривались вполголоса, но стоило мне войти с Лизаветой, как разговоры стихли. На неё смотрели с любопытством.

Я подвела её к длинному столу у окна, где лежали рейка в аршин, угольный карандаш, циркуль и чистые листы.

Из папки я вынула эскиз — один из первых удачных узоров, «Нарядный».

— Это основной мотив, — сказала я, разворачивая лист. — А так должен выглядеть рисунок для ткани.

Я пододвинула второй.

— Сперва — расчёт, — сказала я. — Рисунок должен замкнуться по валу.

Сетка была вычерчена тонко и точно: квадрат к квадрату, без перекоса. В каждом — один и тот же мотив, но повёрнутый так, чтобы при печати узор сходился с соседним. Через ряд — они были расположены наоборот: один чуть выше, другой ниже, чтобы не было прямой полосы.

— Вот цветок. Его нужно «привязать» к краям.

Я показала, как лепесток уходит за край квадрата и продолжается в соседнем. Между ними — тонкие вьющиеся побеги, которые связывали композицию в непрерывный узор.

— Видите? Линия не обрывается. Она выходит за край — и возвращается с другой стороны. Тогда при пошиве не будет видно шва.

Я показала как упростила завитки, чтобы было удобнее вырезать, а краска не «забивалась» в углы.

— То, что красиво на бумаге, — продолжила я. — не всегда годится для ткани.

Я провела пальцем по узору.

— И ещё — думать нужно не об одном узоре, а видеть всё полотно. Ткань — это не картина. Её носят, и рисунок видят в движении.

— Значит, сначала сетка, — тихо повторила она. — Потом мотив, а дальше — чтобы края совпали.

Я кивнула.

— И чтобы узор дышал.

Я дала ей новый рисунок — тот самый, что назвала «Медальон».

Она быстро разметила сетку. Цветок перерисовала чуть крупнее, завитки, наоборот, упростила, лишнее убрала. Фёдор подъехал, склонился над листом, почесал бороду.

— Этот тонкий завиток, — ткнул он пальцем. — ломаться будет при резке.

Елизавета не обиделась, не стала спорить. Она молча взяла уголь и укоротила линию.

— А так?

Фёдор кивнул.

— Так — в самый раз..

Я отправилась по делам и вернулась только к обеду. На столе лежал чистовой лист с готовым узором для катка. Мы позвали Фёдора.

— Резать можно, — одобрил он.

Елизавета тихо выдохнула.

Только тогда я заметила, как напряжены были её плечи.

— Жалованье — пять рублей в месяц, как у наших мастериц, — сказала я. — После первого месяца, если всё ладно будет, прибавлю.

Она кивнула и впервые за всё время улыбнулась. В глазах её светилась решимость.

— Благодарю, — произнесла она.

— А ребёнок? — спросила я. — С кем он у вас?

— С соседкой… сегодня, — тихо ответила Елизавета.

— У нас тут есть нянька, Агафья, — сказала я. — Пойдёмте, познакомлю. Пока не найдёте, с кем оставить, приводите к нам.

А спустя неделю, в воскресенье,