Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга
— Для тебя, Полякова, — Стас повернулся к Вере. — Жетон — якорь. Не просто символ. Он настроен на твой эмоциональный отпечаток после синхронизации. Держи его в кулаке. Он будет держать тебя в реальности, когда Эфир начнёт бурлить и рвать границы сознания. Кристалл — фокусировщик и усилитель. Он подключён напрямую к твоему импланту. Всё, что поймает Морфий, будет проходить через него, через тебя — в Каменева. Чище, без помех. Ты становишься живым фильтром. И живым трансформатором. Твоя задача — не просто слушать шум. Ты должна превратить его в музыку. В паттерн, который сможет понять ядро.
Вера взяла жетон. Металл, тёплый от бархата, отдавал в ладонь спокойной, уверенной вибрацией. Кристалл был холодным, но эта холодность была обнадёживающей, как прикосновение стали.
— Риски? — спросила она, глядя Стасу прямо в глаза. Её взгляд был острым, как всегда, но теперь в нём не было вызова. Был холодный, профессиональный интерес.
— Те же, что и у него, — кивнул Стас в сторону Артёма. — Эмоциональный и псионический перегруз. Морфий, когда начнёт впитывать не фальшь и боль, а сырую, чистую, нефильтрованную эмоцию тысяч людей, может измениться непредсказуемо. Вырасти до неконтролируемых размеров. Слиться с тобой. Или наоборот — схлопнуться, оставив тебя без защиты и связи с Эфиром. Мы не знаем. Никто никогда не использовал эмоционального паразита в качестве антенны для обратного ритуала. — Он тяжело вздохнул, потер переносицу, оставив на коже сажный след. — И главное. Когда Каменев откроет канал на полную, вы будете связаны не просто пониманием. Вы будете одной цепью, одним контуром. Если один рухнет — потянет за собой другого. Не только психически. Возможно, физически. Кардиостимуляторы синхронизируются. Если сердце одного остановится, второй может получить инфаркт по эмпатической связи. Вы готовы к этому?
Артём и Вера переглянулись. Слов не нужно было. За последние сутки они прошли через боль синхронизации, видели самые тёмные уголки душ друг друга, и это не разъединило, а сплавило их в странное, новое целое. Они были не союзниками. Они были одной системой. И система должна была работать.
— Да, — сказали они хором, и их голоса слились в один, твёрдый звук.
— Тогда Бог вам в помощь, — пробормотал Стас, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — Хотя, кажется, ему тут не место. Всё уже решено.
Он отошёл, дав техникам делать свою работу.
Процедура вшивания интерфейса заняла двадцать три минуты. Артёму пришлось лечь на стол, снять пальто и рубашку. Холодный металл стола впивался в спину. Техники, молчаливые и эффективные, обработали участок кожи ниже левой ключицы анестетиком, который пах ментолом и горечью. Потом приложили «Осколок» — и Артём почувствовал, как холодное стекло будто растворяется, вливается в кожу, становится частью тела. Не было боли. Был глубокий, внутренний холод, пронизывающий до костей. Потом пошли уколы — тончайшие проводники, которые должны были соединить имплант с нервными узлами. Каждый укол отдавался далёким, тупым ударом где-то в основании черепа. Он лежал, глядя в ослепительно белый потолок, и мысленно повторял протокол запуска, как мантру. Пункт за пунктом. Шаг за шагом. Правила. Правила были его якорем.
Рядом Вера сидела на стуле, сжимая в одной руке жетон, а другой гладя Морфия, который медленно перетекал, обвивая её руку от запястья до локтя, становясь похожим на древний, магический доспех. Его медные жилы светились ровным, тёплым светом, и в их глубине иногда пробегали зарницы чужих эмоций — обрывки страха, надежды, ожидания с площади. Она смотрела на Артёма, и её лицо было непроницаемо, но Артём через канал чувствовал её напряжение — туго натянутую струну, готовую лопнуть или зазвучать.
Когда техники закончили, Артём сел. На его груди, под кожей, виднелся лишь небольшой, тёмный прямоугольник, похожий на синяк. Но когда он сосредоточился, то увидел внутренним взором интерфейс — сложную, многослойную панель управления, парящую в темноте. Он мысленно коснулся её — и панель отозвалась вспышкой голубого света. Связь с ядром была установлена. «МЕЧТАтель» где-то далеко взвыл, приветствуя нового, странного оператора.
— Проверка связи, — хрипло сказал Артём.
В наушнике-невидимке, вживлённом в ушной канал, раздался голос Лёши: «Слышу тебя как себя. Канал чист. „Осколок“ показывает стопроцентную интеграцию. Поздравляю, ты теперь киборг».
— Не время для шуток, — сказал Артём, но уголки его губ дёрнулись.
— У меня от стресса такое, — парировал Лёша. — Вера, ты на связи?
— Да, — её голос прозвучал чётко. — Чувствую… покалывание. Как будто рука затекла. Но это не неприятно.
— Это Морфий настраивается на новый режим. Держи жетон крепче. Он твой парашют.
Стас вернулся, держа в руках два термоса. — Перед боем положено. Не алкоголь. Горячий, очень сладкий чай. Для энергии.
Они выпили, обжигаясь. Сахарный сироп ударил в кровь, дал ложное, но необходимое ощущение бодрости.
— В двадцать три сорок пять, когда мэр начнёт свою традиционную трепологию, вы включаетесь, — повторил Стас, хотя они и так знали это наизусть. — Мы будем здесь, на связи. Если что… постараемся помочь. Хотя чем — уже не знаю. Молитесь, если умеете.
Любовь Петровна, до сих пор молча сидевшая в углу с вязанием, подошла. Она поправила Вере воротник, словно собирала в школу, и положила ей в карман два маленьких, засахаренных пряника в форме звёздочек.
— На счастье, — сказала она просто. — По старой традиции. Съедите после. Если будет после.
Они взяли пряники, кивнули. Слова застревали в горле, превращаясь в ком.
Лёша просто поднял большой палец. Его лицо было серым от бессонницы, но глаза горели.
Дядя Петя с своего поста процедил: «Да пошли вы уже. Надоело на вас смотреть».
Это было самое тёплое прощание, на которое он был способен.
23:25. Выход.
Они стояли у чёрного, редко используемого выхода из ИИЖ. Дверь была металлической, обшарпанной, с кодом доступа, который Стас ввёл дрожащими пальцами. За ней — узкий, тёмный коридор, ведущий в подсобку соседнего магазина, а оттуда — на улицу.
— Пошли, — сказала Вера, и её голос прозвучал твёрдо, без дрожи. Но Артём чувствовал, как под этой твёрдостью бурлит океан страха. И своя собственная тревога отвечала ей эхом.
Он кивнул. Дверь открылась, впустив порцию ледяного воздуха, пахнущего снегом, выхлопами и далёким гулким гулом площади.
Они вышли. Дверь захлопнулась за ними с глухим, финальным щелчком.
Улица встретила их кромешной, праздничной тьмой. Не темнотой — тьмой, потому что света было так много, что он слепил, мешая видеть. Огни гирлянд, прожекторов, мигающих рекламных
