Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга
Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание, как дождь в сухую землю.
— Я смотрю на вас — и вижу не просто толпу. Я вижу лица. Я вижу глаза. И в этих глазах живёт нечто удивительное. Живёт надежда. Усталая, потрёпанная жизнью, подчас спрятанная под слоем цинизма или усталости, но — живая. Я вижу веру. Вера в чудо. Вера в то, что стоит только бросить монетку в чёрную воду, прошептать желание — и оно сбудется. И знаете что? — Он снова сделал паузу, и тишина стала ещё глубже. — Вы абсолютно правы. Чудо возможно. Оно не где-то там, в сказках. Оно здесь. Оно в нас.
В толпе пронёсся одобрительный, сдержанный гул. Люди переглядывались, улыбались, кивали. Это было то, что они хотели услышать. То, во что хотели верить.
Артём почувствовал, как Вера напряглась. Её спина стала прямой, как струна.
«Он начинает»,
— донеслось до него не словами, а ощущением — острым, колючим уколом тревоги.
— Но давайте зададимся вопросом, — продолжал Кирилл, и его голос стал тише, задумчивее, как у учителя, ведущего диалог с учениками. — Что такое чудо для нас? Для многих из вас чудо — это когда начальник наконец-то оценит ваши труды и даст премию. Или когда вы найдёте потерянный кошелёк с последними деньгами. Или когда ваш ребёнок, долго болевший, наконец выздоровеет и улыбнётся. Прекрасные желания. Искренние. Человечные. «Но… — он произнёс это «но» с лёгкой, почти болезненной грустью, — но такие маленькие». Очень маленькие. Почему? Почему мы мечтаем о таком малом?
Он снова замолчал, давая вопросу повисеть в воздухе. Люди задумались. Некоторые нахмурились.
— Потому что нас приучили к маленьким чудесам, — голос Кирилла зазвучал громче, в нём появились первые нотки страсти, но холодной, выверенной, как удар шпагой. — Приучили довольствоваться крохами с барского стола. Нам сказали: «Хочешь много? Это эгоизм. Это опасно. Это ненормально». Нам сказали: «Твоё желание должно быть удобным, безопасным, соответствующим регламенту, утверждённому комиссией». Кто сказал? — Он не стал повышать голос, но эти два слова прозвучали как выстрелы. — Они.
Он не стал указывать пальцем в сторону здания ИИЖ, не стал кивать в сторону офисов власти. Но каждый, кто хоть что-то понимал в устройстве города, каждый, кто сталкивался с бюрократической машиной, понял. Артём почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это была не просто речь. Это была настройка. Кирилл настраивал толпу, как скрипач настраивает скрипку — осторожно, точно, выверяя каждую струну.
— Они создали целую индустрию, целый институт, чтобы обрезать ваши крылья, — голос Кирилла зазвучал громче, страсть в нём нарастала, но оставалась холодной, почти хирургической. — Они поставили на поток обработку ваших мечтаний, чтобы вы не мечтали о великом. Чтобы вы не смели хотеть по-настоящему. Они превратили ваши самые сокровенные молитвы в заявки по форме 7-Б. Ваши надежды — в статистику для годовых отчётов. Ваши слёзы — в данные для психологических портретов. И за это вы ещё платите — налогами, верой, кусочками своей души, своей спонтанности, своей силы.
Толпа зашумела серьёзнее. Кто-то крикнул: «Правда!». Кто-то засвистел. Кто-то начал скандировать что-то неразборчивое. Начиналось брожение. Искра, которую Кирилл бросил в сухую траву, начинала разгораться.
Артём видел, как от людей, от каждого человека на площади, начинают тянуться тонкие, невидимые обычному глазу нити — нити желаний, намерений, эмоций. Но они были не упорядоченными, не структурированными, как в системе ИИЖ. Они были хаотичными, острыми, как иглы, жгучими, как расплавленное стекло. И все они, как железные опилки к магниту, тянулись к одной точке — к Кириллу на балконе. Он был воронкой. Магнитом. Фокусом.
— Он собирает raw-энергию, необработанный эмоциональный субстрат, — прошептал Артём, но его слова потерялись в гуле. Он перешёл на мысленную связь с Верой.
«Он создаёт критическую массу для фазового перехода Эфира. Скоро будет точка невозврата»
.
«Я чувствую»,
— мысль Веры была сдавленной, полной боли. Она держалась за жетон так, что её костяшки побелели даже сквозь перчатки. Морфий на её руке пульсировал, меняя цвет от тёплой меди к тревожному тёмно-синему и обратно.
«Это… невыносимо. Столько „хочу“. Столько отчаяния, жадности, надежды, злости, любви… всё вместе, всё в одну кучу. Это ураган. Я не уверена, что смогу это выдержать»
.
«Сможешь»,
— мысль Артёма была твёрдой, как сталь.
«Ты — Вера Полякова. Ты выдерживала больше. И ты не одна»
.
На балконе Кирилл поднял руку, призывая к тишине. И толпа, как загипнотизированная, постепенно затихла, затаив дыхание. Его власть над ними росла с каждой секундой.
— Но сегодня ночью, — его голос зазвучал как медный колокол, чистый и мощный, — всё может измениться. Сегодня граница между желанием и реальностью тоньше всего. Тоньше паутинки. Сегодня каждый из вас, каждый человек на этой площади, обладает силой. Не иллюзорной, не бумажной. Реальной силой изменить свою жизнь. Не просить, не умолять, не заполнять бланки в трёх экземплярах. А взять. Потому что это ВАШЕ право. Ваше врождённое, неотъемлемое право — хотеть. Мечтать. Творить чудо САМИМ!
Он почти кричал теперь, но крик его был прекрасен, завораживал, опьянял. Люди замерли, впитывая каждое слово. Глаза горели. Лица искажались жадностью, надеждой, обидой, которую он так умело растормошил. Это была толпа, превращающаяся в единый организм, в одну большую, жаждущую волю.
— Я предлагаю вам не просто загадать желание! — Кирилл раскинул руки, будто желая обнять всю толпу, весь город, весь мир. — Я предлагаю вам сделать это ВМЕСТЕ! Все, как один! Чтобы наш общий голос был так громок, чтобы его услышали на небесах! Чтобы наша общая воля была так сильна, чтобы сама реальность дрогнула и подчинилась! Давайте не будем шептать. Давайте не будем писать записочки. Давайте СКАЖЕМ вслух, чего мы хотим! Громко! Чтобы каждый услышал! Чтобы весь город, весь мир узнал — ХОТЕЙСК ХОЧЕТ! И ОН ПОЛУЧИТ!
Восторженный, оглушительный рёв толпы был ему ответом. Люди кричали, плакали, смеялись, обнимались. Это был экстаз. Это было опьянение собственной силой, которую им так долго запрещали. Это был бунт против системы, против правил, против всего, что говорило «нельзя».
Артём видел, как нити желаний становятся толще, ярче, сливаются в один ослепительный, белый поток, бьющий в Кирилла. Тот стоял, впитывая эту энергию, и его фигура на балконе казалась теперь не человеческой, а чем-то большим — фокусом стихии.
— Он почти готов, — прошептал Артём. — Ещё немного — и он выпустит это в Колодец.
