Израненные альфы - Ленор Роузвуд

— Со мной все будет в порядке, — шепчет она ему. — Обещаю.

Он льнет к ее прикосновению; эта массивная туша практически тает от контакта. Это было бы жалко, если бы не было так, блядь, жизненно. Мы все у этой омеги под каблуком, и она это знает.

Я перехватываю ее за руку, когда она проходит мимо меня, мягко, но твердо. Она поднимает на меня взгляд; эти фиолетовые глаза полны вопроса, и мне приходится сглотнуть ком в горле.

— Ты ни хрена не должна этому мудаку, — говорю я ей, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Помни об этом.

Что-то в ее взгляде смягчается, и на мгновение она выглядит уязвимой так, как редко себе позволяет. Ее рука накрывает мою там, где она лежит на ее предплечье, мягко сжимая.

Я отпускаю ее, хотя каждая фибра моего существа хочет утащить ее обратно, запереть в комнате и стоять на страже, пока весь этот гребаный бардак не уляжется. Но это не то, что ей нужно. Ей нужны ответы, завершение, что бы она там, блядь, ни думала получить от разговора с этим лживым ублюдком.

Она идет к Азраэлю с поднятым подбородком, расправленными плечами, будучи до мозга костей аристократкой, которой ее воспитали, даже в чужом дворце. Он отступает в сторону, чтобы дать ей пройти, и от меня не ускользает то, как дергается его рука, словно он хочет коснуться ее, но передумывает.

Хорошо. Избавляет меня от необходимости отделять ее от его запястья.

Как только дверь закрывается, мы все стоим и пялимся на нее, словно можем усилием воли смотреть сквозь дерево.

— Это, блядь, так глупо, — объявляет Николай ни к кому конкретно не обращаясь.

— Невероятно, — соглашается Ворон, подходя, чтобы прислониться к окну. — Но это ее выбор.

— Это не значит, что мне это должно нравиться, — парирует Николай.

Я уже наблюдаю за садом, так как это единственный выход, через который у него есть хоть какая-то надежда сбежать вместе с ней. Это окно заперто — уверен, отчасти поэтому нас сюда и посадили, — но я мог бы разбить его и оказаться там ровно через четыре секунды, если бы пришлось.

Рыцарь встает прямо перед окном; гора мускулов и металла, которая всем своим видом говорит, что он думает о том же самом.

— Сколько времени мы им дадим? — спрашивает Ворон; его пальцы постукивают по скрещенным рукам — эта нервная привычка всегда сводила меня, блядь, с ума. Я уже собираюсь сделать ему замечание, когда понимаю, что сам постукиваю ногой по полу по той же самой чертовой причине.

— Пять минут, — тут же говорит Николай.

— Этого недостаточно для разговора, — указываю я, хотя и разделяю это чувство.

— Ладно. Десять минут.

— Все равно не…

— Мне поебать, — обрывает меня Николай, уже снова вышагивая по комнате. — Десять минут, а потом я вырву его сердце из груди и скормлю его Рыцарю. Этого более чем достаточно, чтобы она получила единственный ответ, который он собирается дать, а именно абсолютную чушь.

В его словах есть смысл.

Не тот, с которым я чувствую потребность спорить.

— Итак, — наконец бормочу я, проводя рукой по щетине, которая, вероятно, стала чертовски более седой, чем была сегодня утром. — Насчет этого перемирия…

Глава 36

КОЗИМА

Дворцовые коридоры, кажется, смыкаются вокруг меня, пока Азраэль ведет меня вглубь дома своего детства. Каждый шаг ощущается как тиканье часов, отсчитывающих время до момента, которого я так ждала.

Теперь, когда он наконец настал, я не готова.

Он останавливается у богато украшенной двери, инкрустированной перламутром, который переливается на свету, как радужные масляные пятна, и украшенной тем же элегантным ибисом, что присутствует в каждой комнате дворца, где я была, как бы тонко это ни было сделано. Он толкает дверь, открывая захватывающий дух зимний сад. Это атриум со стеклянным потолком, взмывающим ввысь, чтобы впустить угасающий солнечный свет, и каждая поверхность покрыта растениями, которых я никогда раньше не видела. Цветы, светящиеся в полумраке, лианы, сплетающиеся в невозможные узоры, деревья, увешанные плодами, похожими на драгоценные камни.

Это прекрасно.

И я ненавижу, что это прекрасно. Я ненавижу, что хоть какая-то часть меня все еще может ценить красоту, когда все кажется таким, блядь, сломанным.

— Это было мое любимое место в детстве, — тихо говорит он, подходя к фонтану в форме сплетающихся змей. Вода, льющаяся из их пастей, кристально чистая, звенит, как музыка ветра. Я ловлю себя на том, что инстинктивно ищу ибиса, но именно в этой комнате его нигде нет. — Я приходил сюда, когда мне нужно было сбежать.

— Как мило с твоей стороны, — говорю я голосом, плоским, как старая сбитая на дороге туша. — Иметь красивый сад, чтобы прятаться, когда Король-Папочка был злым.

Он вздрагивает, и хорошо. Он должен вздрагивать. Он должен почувствовать каждую унцию горького яда, который гноился в моей груди с тех пор, как я узнала правду.

— Козима…

— Я слушаю, — я скрещиваю руки на груди, создавая между нами столько дистанции, сколько позволяет пространство, не уходя при этом. — Этого ты хотел, не так ли? Объясниться? Так объясняйся.

Он поворачивается ко мне лицом, и я вижу, как он отмечает все те изменения, что произошли со мной. Более жесткие края, то, как я держусь, словно готова к бою в любой момент, полное отсутствие той мягкой, доверчивой девочки, которая когда-то таяла от его прикосновений.

— Ты изменилась, — говорит он наконец, и в его голосе звучит что-то похожее на потерю.

Резкий смешок вырывается у меня.

— Да уж, месяцы в пустоши с мыслью, что за тобой никто не придет, делают это с людьми.

Он морщится; руки сжимаются по бокам, словно он хочет потянуться ко мне, но понимает, что не стоит. Я впервые замечаю бинты на его правой руке, но почти уверена, что это не от Рыцаря. Он поранился до того, как пришел сюда? Мне приходится подавить желание проявить заботу.

— Я пытался найти тебя все это время.

— Конечно, пытался.

— Пытался, — он делает шаг ближе, и я ненавижу, что от его запаха у меня все еще трепещет в животе. Солнечный свет, тепло и все, что я считала безопасным. — Использовал все ресурсы, что были в моем распоряжении, все связи, все одолжения, которые мог попросить. Я искал.

— Только не очень старательно, по-видимому, — невозможно скрыть горечь в голосе, поэтому я перестаю пытаться. — Когда ты