Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

— Не возраст как цифру, — сразу сказала я. — А возраст как степень разрушения тела. Это не одно и то же. Вы же не старый в голове. И не старый в знаниях. И даже не старый в силе, если честно. У вас усталое тело. Очень долго жившее. Очень много вынесшее. Но если разлом будет собирать вас для нового мира, может оказаться, что ему выгоднее дать вам более раннюю, более цельную, более жизнеспособную версию вас.

Костя медленно кивнул.

— Как будто не переместить старое тело, а пересчитать человека под новую систему координат.

Я ткнула в него пальцем.

— Да. Вот. Именно. Спасибо. Наконец в этой комнате кто-то формулирует так, чтобы мне самой стало понятно.

Эйдан не улыбнулся, но в глазах у него явно загорелось.

— Тогда нужен якорь, — сказал он уже не нам, а себе. — Не просто перенос, а образ человека, который мир примет как устойчивую форму. Не дряхлеющее тело, а оптимальный, завершенный вариант. Не детство, разумеется. Не юность. Возраст наивысшей физиологической состоятельности…

— Лет тридцать, — сказала я сразу.

— Тридцать два, — машинально поправил он. — У мужчин такого типа пик устойчивости часто чуть позже.

— Господи, — пробормотал Костя. — Он уже согласен. Просто пока делает вид, что это научная дискуссия.

— Это и есть научная дискуссия, — сухо ответил Эйдан, не отрываясь от собственных мыслей. — Если я прав, то сам переход может стать не только выходом для Алины из-под метки, но и точкой биологического отката за счет межмировой рекалибровки организма.

Я откинулась на спинку кресла и довольно выдохнула.

— Вот. А я о чем.

Потом снова подалась вперед, потому что мысль уже развернулась у меня в голове окончательно.

— Смотрите дальше. Даже если разлом не омолодит вас сразу до состояния «здравствуйте, я ваш новый лучший экземпляр», он все равно может обнулить часть накопленного износа. А дальше уже добьет земная медицина. Нормальная диагностика. Сосуды. Сердце. Суставы. Питание. Гормоны. Реабилитация. Лекарства. И если совместить это с вашей магией, вы в итоге получите не просто остаток жизни. Вы получите вторую молодость. Осмысленную. С опытом. Без идиотизма первых двадцати лет.

Костя тихо хмыкнул.

— Очень вдохновляющая реклама возраста тридцать плюс.

— Я стараюсь, — сказала я. — А ты вообще молчи. Ты уже получил свою роскошь в виде двух миров и одной меня. Не жадничай.

Он посмотрел на меня так, что у меня внутри сразу потеплело, но спорить не стал.

Эйдан же наконец поднял на меня взгляд. Медленно. Очень внимательно. И я вдруг поняла, что он уже не просто слушает. Он примеряет эту жизнь на себя.

— Если это сработает, — произнес он, — я смогу не просто прожить рядом с вами еще несколько лет. Я смогу начать заново.

— Да, — сказала я уже совсем мягко. — Именно это я и пытаюсь вам объяснить. Не доживать. Жить.

Он молчал долго. Так долго, что я уже успела испугаться, будто все испортила, перегнула, слишком размечталась, слишком по-земному полезла с надеждой туда, где люди и маги давно уже привыкли довольствоваться тем, что есть.

Потом Эйдан очень тихо спросил:

— А если там у меня не получится?

Я не сразу ответила. Потому что вопрос был не про медицину. Не про язык. Не про документы. Он был про гораздо более страшную вещь: а если человеку дали второй шанс, а он вдруг окажется ему не по силам?

— Тогда, — сказала я, — вы все равно будете не один. Понимаете? Даже если вы там первое время ничего не поймете, будете ругаться на нашу бюрократию, ненавидеть интернет, проклинать телефоны, шокироваться от цен, не сможете привыкнуть к машинам, лифтам и людям, которые заказывают еду по приложению, — вы все равно будете с нами. С сыном. Со мной. С малышом. И это уже не провал. Это просто новая жизнь, к которой надо привыкнуть.

Костя перевел взгляд на отца и тихо добавил:

— Ты правда будешь не один.

Вот после этого у Эйдана изменилось лицо. Совсем чуть-чуть. Но для человека его склада и этого было достаточно. Из ученого, который изучает гипотезу, он на секунду стал мужчиной, которому внезапно разрешили не стареть в одиночестве.

Он медленно выдохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда будем считать, что я согласен на ваш безумный план.

— Наш, — поправила я.

— Ваш, — невозмутимо уточнил он. — Я пока только благоразумно капитулировал перед напором.

— Ну и прекрасно, — сказала я. — Значит, завтра женимся, открываем разлом и уходим домой.

— Очень тревожит, — заметил Костя, — что ты говоришь это так, будто планируешь обычную среду, а не межмировой побег из-под драконьего проклятия.

Я пожала плечами.

— А что мне остается? Если начать воспринимать это в полном масштабе, я просто лягу на пол и буду драматично страдать. А у нас на это нет времени.

— Слава богу, — сухо сказал Эйдан, — иначе пришлось бы еще и это лечить.

И вот тут мы все трое наконец рассмеялись. Не потому, что было легко. Не потому, что стало не страшно. А потому, что иногда, когда план уже окончательно безумен, остается либо смеяться, либо сходить с ума раньше срока. И я лично предпочитала первый вариант.

Эпилог

Арден

Я нашел ее у моря.

Если бы кто-то сказал мне несколько лет назад, что именно так будет выглядеть конец моей одержимости — не в огне, не в крови, не в торжественном отказе, не в гордом последнем прощании, а в солнечном земном дне, среди мокрой гальки, детского смеха и запаха соли, — я бы, вероятно, счел это унизительной насмешкой судьбы. Слишком просто. Слишком человечно. Слишком мало похоже на ту внутреннюю катастрофу, которую мне довелось пережить.

Но именно так все и закончилось.

Сначала меня доконала метка.

Не сразу. Было бы слишком милосердно, если бы после ее ухода из храма, после свадьбы, после разлома, который захлопнулся у меня на глазах, все пошло по правильному древнему порядку и связь начала бы угасать, как уверяли некоторые книги. Нет. Во мне она, наоборот, будто обезумела окончательно. Потеряв женщину, потеряв надежду на близость, потеряв даже саму возможность увидеть ее в этом мире, метка не ослабла. Она стала хуже. Тише — да. Но глубже. Уже не рвала меня в ярких вспышках, не бросала на стены, не срывала в открытый гнев. Она поселилась в самой основе каждого дня.

Я просыпался с ощущением пустоты, у которой есть имя.

Засыпал — если вообще удавалось заснуть — с мыслью о женщине, которой больше не было в моем мире.

Я продолжал жить. Ходил на советы. Подписывал бумаги.