Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга
И любовь.
Не страсть, не обладание, не романтическая история. Любовь к спящему в коляске ребёнку, чьё личико сейчас искажено гримасой плача. Любовь к старой, глухой собаке, которая ждёт дома у двери и не понимает, почему хозяин не идёт. Любовь к этому дурацкому, уродливому, вечно недовольному, но родному городу. К его кривым, плохо освещённым улочкам. К вонючим подъездам. К соседке, которая вечно ворчит, но вчера принесла пирожков. К этому месту на площади, где сейчас творится ад, но где летом продают вкусное мороженое.
Любовь, которая не требует ничего взамен. Которая просто есть. Как дыхание. Как сердцебиение. Фоновая, незаметная, но делающая жизнь жизнью.
Она ловила эти чувства, эти крупицы чистого золота, в бурном потоке психической грязи. Это была мучительная, кропотливая работа. Каждое такое чувство было хрупким, его легко было потерять, раздавить, смешать с окружающим шумом.
Но она упрямо, с зубами, сцепившимися от напряжения, собирала их. Одну за другой. Страх этой женщины. Надежду того старика. Усталость этого парня. Любовь этой девушки к своему коту.
Они были разрозненными, слабыми, тонущими. Но их было много. Они были у каждого. У того, кто кричал от ужаса, прячась за мусорным баком. У того, кто пытался помочь упавшему, сам едва стоя на ногах. У того, кто просто сидел на снегу в оцепенении, уставившись в одну точку.
Они были разные, но в своей основе — одинаковые. Общечеловеческие.
— Вижу… — её мысль, слабая, тонкая, как паутинка, порвалась и снова сплелась, донесшись до того островка сознания, что ещё оставался у Артёма. — Вижу их… они все… здесь. Они все боятся… но не того… они надеются… но не на это… они так устали… и они… любят. Просто любят. Это всё, что у них есть. И они просто хотят… чтобы это осталось. Чтобы это не отняли.
Артём, находясь в самом аду своего распадающегося сознания, уловил эту мысль. Это был ключ. Не паттерн нового желания. Паттерн состояния. Паттерн бытия. Хотейска. Здесь и сейчас, в эту самую ужасную ночь.
Суть не в том, чего они хотят. Суть в том, кто они есть. И это «есть» было проще, глубже и сильнее любого «хочу».
— Держись… — он мысленно проскрежетал, и его мысль была похожа на искру, высеченную в полной темноте. — Собирай… соединяй… не в «хочу»… собери это в «есть»… в «мы есть»… такие, какие есть… сейчас…
Это было невыносимо трудно. Почти невозможно.
Удерживать разрушающуюся связь, пропускать через себя адский поток, и при этом помогать Вере собирать рассыпанные чувства в единую, целостную картину — это превышало пределы человеческих возможностей.
Они оба были на самой грани.
Артём чувствовал, как тёмные, пульсирующие пятна плывут перед его внутренним взором, поглощая последние островки ясности. Он начал забывать, кто он, где он, что происходит. Оставалась только функция: пропускать поток. Стабилизировать. Направлять.
Вера теряла связь с собственным телом. Её сознание растворялось в океане чужих эмоций, она переставала отличать свои чувства от чувств тысяч незнакомцев.
Ещё немного — и они оба исчезнут. Растворится в этом пси-буреве, станут его безликой частью, двумя каплями в чудовищном ливне безумия.
Но они держались. Держались друг за друга не физически, а тем, что было глубже любой физики.
Артём — своей слепой, фанатичной верой в систему, в порядок, в функцию, которая теперь была им самим. Вера — своим циничным, едким, яростным упрямством, которое теперь стало её единственной опорой, последним бастионом личности.
Их индивидуальности, их воспоминания, их боль, их страхи, их сила — всё это сплеталось в единый, живой, страдающий, но не сдающийся клубок. В один сложный, немыслимый, но работающий механизм.
Система и душа.
Регламент и порыв. Порядок и хаос. Логика и чувство. Педантичный инженер и циничная журналистка.
Всё смешалось в них, переплавилось в горниле общей боли и отчаяния, и родилось нечто новое. Не человек. Не устройство. Нечто третье. Союз. Симбиоз. Целое, большее суммы частей.
И в этот момент предельного слияния, в этой точке абсолютного отказа от себя ради другого, они вместе, как одно существо, совершили невозможное. То, что не мог сделать ни «МЕЧТАтель», ни любой магический артефакт.
Они взяли этот собранный, хрупкий, но невероятно плотный паттерн «состояния города» — все эти страхи, надежды, усталость, любовь — и не стали пытаться превратить его в новое желание. Не стали создавать из него щит или меч.
Они просто… выпустили его обратно. В тот же Эфир, что был отравлен. Но выпустили не как команду, не как просьбу, не как заклинание.
Они выпустили его как
факт
Как
напоминание
Как громкое, чистое, неоспоримое заявление о существовании.
«МЫ ЗДЕСЬ. МЫ ТАКИЕ. МЫ БОИМСЯ, НАДЕЕМСЯ, УСТАЛИ, ЛЮБИМ. И ЭТО — НАША РЕАЛЬНОСТЬ. НЕ ТА, КОТОРУЮ НАМ НАВЯЗЫВАЮТ. НЕ ТА, КОТОРУЮ МЫ САМИ ПРИДУМЫВАЕМ В СВОИХ САМЫХ ТЁМНЫХ ФАНТАЗИЯХ. НАША. НЕИДЕАЛЬНАЯ, БОЛЬНАЯ, УСТАЛАЯ, НО — НАША. И МЫ ЕЁ НЕ ОТДАДИМ.»
ГЛАВА 20: НЕ «ХОЧУ», А «БУДЕТ»
Тишина после схватки была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, наполненной остаточными вибрациями разряженной магии, приглушёнными стонами, отдалённым воем сирен и тяжёлым, прерывистым дыханием двух людей, лежащих под старой липой. Артём, придя в сознание, первым делом ощутил эту тишину как физическое давление на барабанные перепонки. Потом вернулась боль — разлитая по всему телу, глухая, ноющая, с отдельными острыми вспышками в груди, где «Осколок» прожигал плоть, и в висках, где лопнули капилляры. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, усеянное редкими, неяркими звёздами, проглядывающими сквозь дымовую завесу над городом. Его сознание, недавно бывшее гигантским процессором, обрабатывающим океан данных, теперь представляло собой пустую, выжженную пустыню. Мысли возникали с трудом, медленно, как капли смолы.
Жив. Дышу. Вера...
Он с трудом повернул голову. Она лежала рядом, на боку, лицом к нему. Её глаза были закрыты, ресницы, слипшиеся от крови и снега, лежали на синяках под глазами. Из носа и ушей струйками текла алая кровь, яркая на фоне бледной, почти прозрачной кожи. Но губы были сжаты в тонкую, упрямую линию, а грудь поднималась и опускалась ровно, пусть и поверхностно. В её сжатой в кулак руке, прижатой к груди, сквозь прожжённую перчатку слабо светился жетон Деда Михаила — ровным, тёплым, медным светом, который, казалось, согревал её изнутри. Морфий, свернувшись в тугой, мохнатый клубок у неё на шее, походил теперь на маленького,
