Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

Артём видел, как один из таких отрядов, возглавляемый знакомой фигурой в потрёпанной шинели, двигается прямо к ним. Стас Воробьёв шёл впереди, его лицо было серым от усталости и копоти, но он шёл быстро, решительно, раздвигая людей. За ним семенила Любовь Петровна, закутанная в огромный платок, с огромной сумкой-аптечкой. И ещё пара техников с носилками.

Через пару минут они были рядом. Стас остановился над ними, окинул взглядом, и его лицо дрогнуло — то ли от облегчения, то ли от ужаса при виде того, во что они превратились.

— Боже правый... — пробормотал он, опускаясь на корточки рядом с Артёмом. — Живы? Оба?

— Пока... да, — прохрипел Артём.

Стас кивнул, быстро, по-деловому, но его глаза выдавали эмоции. — Не двигайтесь. Сейчас осмотрим.

Любовь Петровна уже возилась около Веры, её тонкие, быстрые пальцы проверяли пульс, заглядывали в зрачки, осторожно промокала кровь с лица. — Шок, перегрузка, множественные микроразрывы капилляров, вероятно, внутренние кровоизлияния... но жива, Станислав Иванович, жива. Сердце бьётся, дыхание есть. Надо срочно в стационар.

— И его тоже, — Стас указал на Артёма. — Грудь... что это?

Он осторожно отодрал обгоревшие лохмотья пальто. Под ними зиял ужасный ожог — чёрная, пузырящаяся кожа вокруг впадины, где когда-то был вшит «Осколок». Теперь там была лишь обугленная плоть и куски оплавленного, почерневшего материала. Техники ахнули. Стас сжал губы.

— Чёртов «Осколок»... Я же говорил... — он не закончил, махнул рукой. — Аккуратно на носилки. Оба. Быстро!

Артёма и Веру бережно, с невероятной осторожностью подняли и уложили на жёсткие алюминиевые носилки. Когда техники поднимали Веру, она слабо застонала, но не открыла глаза. Морфий, потревоженный, жалобно пискнул и забился, но не стал атаковать, просто плотнее прижался к её шее, как бы защищая. Любовь Петровна накрыла его краем одеяла.

— И это... существо... тоже с нами, — сказала она твёрдо. — Оно часть её. Не трогать.

Никто не спорил.

Их понесли через площадь. Артём, лежа на спине и глядя в небо, видел мелькающие огни, лица склонившихся над ним людей, слышал обрывки разговоров:

«...главные, те самые, что с колодцем...»

«...они всё остановили, видел...»

«...как живые остались?..»

Его несли мимо колодца. Чёрная вода в нём была неподвижна, как зеркало, отражая мигающие синие огни машин. Ничего не напоминало о том, что всего полчаса назад из него бил свет. Он был просто старым колодцем. Символом. И якорем.

Потом их погрузили в заднюю часть специально оборудованного фургона ИИЖ с красными крестами на бортах. Двери захлопнулись, отрезав внешний мир. Внутри пахло антисептиком, озоном и холодным металлом. Рядом на койке лежала Вера, её уже подключили к капельнице и мониторам, которые тихо пищали, показывая слабые, но стабильные жизненные показатели. Артёма уложили рядом, начали обрабатывать ожог. Боль от прикосновений была острой, но он почти не чувствовал её — тело онемело, сознание уплывало. Он видел, как Любовь Петровна сидит между ними, держа за руки обоих — его и Веру. Её ладони были тёплыми, сухими, и от них шёл странный, успокаивающий покой.

— Спите, милые, — шептала она, как будто убаюкивая детей. — Всё кончилось. Вы справились. Теперь ваша очередь отдыхать. Спите.

И Артём послушался. Его веки сомкнулись, и на этот раз он погрузился не в болезненное забытье, а в глубокий, целительный, чёрный сон без сновидений.

Очнулся он в белой, полутемной комнате. Сначала он не понял, где находится. Потом узнал знакомый запах — антисептик, лекарства, пыль — запах медицинского блока ИИЖ. Он лежал на узкой больничной койке, застеленной жёстким, но чистым бельём. Над ним горела тусклая лампа, затенённая абажуром. В руке была игла от капельницы, подключённая к пакету с прозрачной жидкостью. На груди — аккуратная, тугая повязка. Боль была, но приглушённая, далёкая, как будто её заглушили сильными анальгетиками.

Он повернул голову. В соседней койке, отделённой от него ширмой, которую сейчас отодвинули, лежала Вера. Она спала. Лицо её было бледным, но уже не таким мертвенно-белым. Синяки под глазами стали жёлто-зелёными, следы крови смыты. Дышала ровно. На её шее, под подбородком, устроился Морфий — он принял форму небольшого, мохнатого шарика и тоже, казалось, спал, его медное свечение было ровным и тёплым, как свет ночника. На тумбочке рядом лежал жетон Деда Михаила.

В комнате, кроме них, никого не было. Тишина была мирной, больничной. За окном — тёмное небо, но по оттенку Артём понял, что уже близко утро. Новогодняя ночь прошла. Наступило первое января.

Он лежал и просто смотрел в потолок, пытаясь осознать всё, что произошло. Память возвращалась обрывками, как кусочки разбитого зеркала. Паника на площади. Уродливые материализации. Решение нарушить протокол. Боль. Океан хаоса. И потом... собирание тихих желаний. Не «хочу», а «пусть будет». Не требование, а надежда. Не эгоистичный крик, а тихий, коллективный вздох.

Они нашли «основной тон» Хотейска. И он оказался не монолитным, не громким, не пафосным. Он был мозаичным. Состоял из миллионов мелких, простых, человеческих кусочков. «Пусть дети будут здоровы». «Чтобы работа была». «Чтобы помириться с тем, с кем поссорился». «Чтобы хватило денег на скромный подарок». «Чтобы в доме было тепло». «Чтобы кот выздоровел». «Чтобы весна пришла пораньше». «Чтобы было не так одиноко». «Чтобы просто всё было хорошо». Не идеально. Просто хорошо.

И этот «основной тон» они, точнее, он, Артём, используя весь аппарат ИИЖ, пропущенный через свою сгоревшую нервную систему, не стал гасить всплеск Кирилла. Глушить его. Уничтожать. Он сделал тоньше — наложил. Как накладывают одну звуковую волну на другую, вызывая интерференцию. Волна сырого, эгоистичного «ХОЧУ!» и волна тихого, коллективного «пусть будет...» встретились в Эфире. И погасили друг друга. Не взрывом, не катаклизмом. Взаимным уничтожением.

Машина Кирилла, рассчитанная на обработку мощных, целенаправленных желаний, захлебнулась этой простой, но бесконечно сложной мозаикой. Она пыталась её анализировать, разложить по полочкам, но не могла — потому что в ней не было единой логики, единого паттерна. Только человечность. Только жизнь. И эта жизнь оказалась слишком сложной, слишком «неформатированной» для его красивой, стройной, но бесчеловечной системы. Его монолит «по-моему» разбился о миллионы мелких, неидеальных, но настоящих «по-нашему».

Артём закрыл глаза. В голове не было мыслей. Только пустота и лёгкость. Они сделали это. Не силой. Не магией в привычном смысле. Они просто напомнили городу о себе. И город ответил.

Дверь в палату тихо открылась. Вошёл Стас Воробьёв. На нём был тот же жилет, но, кажется, он даже не раздевался и не