Демонические наслаждения - Марго Смайт

Никаких коробок.

Никаких статуй.

Никакого хлама.

И стены там серые, а пол из очень тёмных деревянных досок. С потолка свисает знакомая люстра, но вместо разбитых лампочек на ней красуются зажжённые свечи из чёрного воска, источающие тёмные подтёки, и пламя их неестественно неподвижно

Я, должно быть, сошёл с ума. Вот и всё! Психоз! Такое ведь бывает, правда? Особенно под давлением? А год у меня был стрессовый, тут без вопросов. То, что сделал Уилсон, могло серьёзно ударить по психике любого. В этом нет стыда. Терапия и лекарства это исправят. Здесь не происходит ничего такого, чего нельзя было бы объяснить рационально…

Все мысли исчезают из головы от того, что я вижу в зеркале следующим. Губы размыкаются в немом крике, ноги наконец подламываются, и я падаю на холодный, твёрдый пол.

Этого не может быть!

Нет…

Нет!

НЕТ!

Я снова и снова говорю себе, что решила сыграть примерную жену на этот вечер ради того, чтобы умилостивить Сайласа после вчерашнего, а не потому, что мне хочется тянуть время или, ещё лучше, вообще избегать работы над следующей книгой. Я выкрутила термостат повыше, чтобы можно было надеть красное облегающее платье, которое любит Сайлас, и не мёрзнуть. Я накрыла на стол и достала вычурные латунные канделябры, семейные реликвии, перешедшие от бабушки Сайласа. Или от двоюродной бабушки? В любом случае, я вставила в них новые свечи и зажгла. Расставленные ровно по столу, сейчас они главный источник света в комнате, вместе с люминесцентными полосами под кухонными шкафами.

Первый этаж в нашем доме устроен по принципу открытого пространства. Арка ведёт из передней на кухню, а наша длинная прямоугольная гостиная тянется параллельно и передней, и кухне, а соединяет всё это неоправданно большой обеденный стол, на котором настоял Сайлас. И хотя Сайлас полностью обновил дом, когда впервые сюда переехал, обставив его безвкусной современной мебелью, с чем я никогда бы не согласилась, если бы мы уже тогда жили вместе, деревянный пол остался оригинальным, о чём говорят многочисленные царапины и неровности. Сайлас их ненавидит, а мне кажется, они придают характер нашему дому, у которого иначе вообще не было бы характера.

Я бегаю по кухне босиком, ставлю в духовку противень с домашними йоркширскими пудингами и перекладываю овощи и картофель в сервировочные блюда.

Достаю вино из холодильника, размышляя, заметит ли Сайлас, что бутылка уже наполовину пустая, когда пламя свечей дрожит, и тени пляшут по потолку, словно от внезапного сквозняка. Я ставлю бутылку на деревянную столешницу и поворачиваюсь, чтобы достать из ящика штопор. И именно тогда замечаю нависающую тень в арке: внушительную и совершенно неподвижную.

— Сайлас, это ты? — неуверенно спрашиваю я.

Меня коробит, потому что, хотя я узнаю̀ его силуэт, я узнала бы его где угодно в мире, ему совершенно не свойственно входить в дом бесшумно и не объявляя о себе. И потом… он стоит иначе. Выше и жёстче, плечи шире и ровнее, словно его осанку нисколько не искривили годы и годы, проведённые над тетрадями и работами.

— Ты как раз вовремя. Ужин почти готов. Раз уж вчера мы его не устроили, я сделала ростбиф. И йоркширские пудинги, твои любимые, — щебечу я, мой голос звучит пронзительно на фоне молчания Сайласа, давящего, как надвигающаяся гроза.

Он не отвечает. Просто стоит совершенно неподвижно и смотрит на меня, а лицо скрыто в тени передней. Но направленный взгляд всё равно ощущается, на каком-то подсознательном, почти физическом уровне.

— Сайлас? Что-то случилось?

Он наконец входит на кухню, и, хоть здесь и сумрачно, свет падает на его лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Как будто привычные, въевшиеся усталые линии сгладились, чтобы уступить место другим, похожим на рубцы от лезвия, вырезающим на нём жестокую гримасу.

— Сайлас, что произошло?

Паника, которую я никогда бы не подумала, что он способен во мне вызвать, накрывает меня, и я лихорадочно перебираю в памяти, чем могла его разозлить. Но ничего не нахожу. Я ему не изменяла, ни разу не тратила значительных сумм без его разрешения, я была для него не иначе как образцовой маленькой женой. Тогда что? Его уволили? Можно ли уволить, если у него бессрочный контракт?

Резкий запах подгоревшего теста жалит ноздри, и я бросаюсь к духовке, чтобы достать пудинги.

— Оставь, — низкий, хрипловатый голос останавливает меня на месте. Интонация ровная и чужая, но тембр такой, который я узнала бы даже во сне.

— Что?

— Я сказал: оставь, — повторяет Сайлас, подходя ближе.

— Сайлас, ты меня пугаешь, — я подавляю желание отступить от него.

— Хорошо. Страх и есть правильная реакция на меня, — говорит он, и уголок его рта дёргается в чём-то почти, но не совсем похожем на улыбку.

Затем, слишком быстро, чтобы я могла полностью осознать цель этого движения, он сметает мои тщательно расставленные тарелки, бокалы и канделябры со стола одним решительным взмахом руки. Я так медленно осознаю случившееся, что звон бьющегося фарфора достигает моих ушей с задержкой, рассинхронизировавшись с тем, что видят мои глаза, и словно не имея отношения к осколкам стекла и фарфора на полу.

Дыхание спирает в горле, лёгкие сжимаются почти так, словно моё тело решило, что лучше задохнуться, чем сносить гнев обезумевшего мужа. Я снова в той уборной на втором этаже в последний день ноября, тянусь за последней сигаретой в своей жизни, и воспоминания проносятся перед глазами.

Но, прежде чем я успеваю либо умереть, либо заново обрести способность дышать, Сайлас наступает на меня — его движение плавное и угрожающее. Его руки обхватывают мою талию, пальцы впиваются в нижние рёбра, вскрик срывается с моих губ, когда он поднимает меня и с силой усаживает на расчищенный стол. Его лицо зарывается в мои волосы. Его дыхание щекочет меня, и я прерывисто хихикаю.

— Сайлас, что ты делаешь?

Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, заставить посмотреть на меня, заговорить со мной, объяснить, что происходит. Но он игнорирует мои усилия, неподвижный, как гора.

Запах гари становится резче, но мне плевать.

— Что я делаю? — хрипит он, повторяя за мной. — Я втрахиваю в тебя сына, вот что я делаю.

Жар заливает меня с головы до пят и скапливается внизу живота. Я издаю потрясённый вздох. Не помню, когда он в последний раз говорил со мной в таком тоне.

— А вдруг будет девочка? — подразниваю я его, не в силах сдержаться, хотя на подсознательном уровне чувствую, что это замечание неуместно,