Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— А разве нет?

— Нет.

— Почему я должен верить?

— Не должен.

Он моргнул.

— Что?

— Не должен. Доверие нельзя потребовать. Его можно только заработать, а иногда — заново, если взрослые уже успели всё испортить.

Марк смотрел на меня почти сердито.

— И ты будешь зарабатывать?

— Да. Если ты позволишь.

— А если нет?

— Тогда буду стоять рядом на безопасном расстоянии и раздражать тебя своей стабильностью.

Ася радостно сказала:

— Вера умеет раздражать стабильно!

— Спасибо, Ася. Очень поддерживающе.

— Пожалуйста.

Марк отвернулся, но я успела заметить: его губы чуть дрогнули.

— Я не хочу, чтобы ты называлась мамой, а потом ушла, — сказал он тихо.

Всё.

Вот она, настоящая причина.

Не контракт.

Не статус.

Не Алиса.

Не публикация.

А этот мальчик, который умел шутить как взрослый, держаться как охранник и бояться так тихо, что многие могли бы не заметить.

Я не стала тянуться к нему. Марк не Ася. Его нельзя было просто обнять и решить, что тепло всё сделает легче. С Марком любое движение должно было быть предложением, а не вторжением.

— Я тоже этого не хочу, — сказала я. — Поэтому я не разрешу взрослым, включая вашего очень делового папу, назвать меня так раньше, чем это станет правдой. И только если вы сами когда-нибудь этого захотите.

— Я не захочу, — буркнул он.

— Имеешь право.

Ася подняла руку.

— А я уже хочу.

— Ты тоже имеешь право, — сказала я. — Но хотеть и требовать — разные вещи.

Она подумала.

— Я могу хотеть громко?

— Можешь. Но без давления.

— А как это?

Марк вздохнул.

— Это когда ты хочешь так, чтобы у человека не появлялось желание спрятаться в шкафу.

— Вера не спрячется в шкафу.

— С таким утром я бы не был уверен, — сказала я.

Ася вдруг вспомнила про лист в руках и подбежала к столу.

— Я нарисовала!

Она положила бумагу прямо поверх романовского документа.

Инга Павловна тихо вдохнула у двери.

Роман посмотрел на лист.

Я тоже.

На рисунке был дом. Большой, кривоватый, с окнами, в каждом из которых кто-то торчал: Марк с недовольными бровями, Ася с короной, Роман в чёрном костюме и почему-то с красным галстуком, Инга Павловна с чашкой, Семён на крыше.

А рядом с домом стояла я.

С огромными волосами, зелёной кружкой в руке и подписью сверху большими неровными буквами:

“МАМА ВЕРА”.

Ниже Ася добавила сердечко.

И стрелочку к Роману.

На стрелочке было написано: “ПАПА, НЕ СПОРЬ”.

Если бы не вся боль ситуации, я бы рассмеялась.

Но смех застрял где-то между горлом и сердцем.

Роман смотрел на рисунок.

Долго.

Марк увидел подпись и сразу отвернулся к окну.

— Ася, — сказала я очень мягко, — рисунок чудесный.

— Правда?

— Очень. Особенно папин галстук. Смелое решение.

— Он красный, потому что папе надо быть веселее.

— Логично.

— А ты почему не рада?

Вот за что дети так беспощадны — они не дают спрятаться за вежливую улыбку.

Я взяла рисунок осторожно, будто он мог рассыпаться от неправильного дыхания.

— Я рада, что ты меня так видишь. Но мне немного страшно.

— Тебе тоже? — удивилась она. — Как папе?

— Да.

Ася посмотрела на Романа с видом человека, который обнаружил странное сходство между взрослыми.

— Вы оба боитесь?

— Похоже, да, — сказала я.

— Тогда вам надо держаться за руки.

Марк издал звук, похожий на попытку умереть от неловкости в девять лет.

— Ася.

— Что? Когда мне страшно, я держу Семёна.

— Семён не заключает семейных контрактов.

— Может, потому что у него лапы короткие.

Я всё-таки рассмеялась.

Немного.

Роман посмотрел на меня, потом на Асю.

— Рисунок можно оставить? — спросил он.

Ася просияла.

— В кабинете?

— Да.

— Не в ящике?

Он замер на долю секунды.

Я поняла, что она попала точно туда же, куда когда-то попал мягкий плед на скамейке. Роман хранил важное в ящиках. Не потому что не ценил. Потому что выставить наружу — значило признать: это важно не только внутри.

— Не в ящике, — сказал он. — На полке.

Ася кинулась к нему и обняла за талию.

Роман не сразу, но положил ладонь ей на голову.

Марк смотрел в окно.

И я видела, как ему сложно не обернуться.

— Марк, — сказал Роман.

— Что?

— Если ты захочешь нарисовать другой вариант, я тоже поставлю его на полку.

— Я не рисую семьи.

— Хорошо.

— И вообще, у меня графики лучше получаются.

— Тогда можешь сделать график.

Марк повернулся.

— График чего?

Роман помолчал.

— Как папа учится не портить всё решениями до обсуждения.

Я медленно посмотрела на него.

— Это будет очень неровная линия, — сказал Марк.

— Вероятно.

— С провалами.

— Не исключаю.

— И подписью “папа снова решил быть главным”.

— Заслуженно.

Марк смотрел на отца, и в этом взгляде впервые за утро появилась не только злость. Там было недоверие, да. Обязательно. Но ещё — крошечный интерес. Осторожный. Почти незаметный. Как будто он вдруг увидел: отец не просто защищается, а пытается оставить дверь открытой.

— Ладно, — сказал Марк. — Может быть.

Ася тут же повернулась ко мне:

— Значит, мы все боимся, но всё равно остаёмся?

Как же легко дети иногда говорят то, к чему взрослые идут через три папки документов, четыре тяжёлых разговора и один нервный смех в кабинете.

— Пока да, — ответила я. — Остаёмся и думаем.

— А думать долго?

— У взрослых — ужасно долго.

— Тогда я буду рисовать ещё таблички.

— Только не на документах, — быстро сказала Инга Павловна.

Поздно.

Мы все посмотрели на стол.

Лист с “МАМА ВЕРА” действительно лежал поверх официальных бумаг. И если честно, выглядел там куда убедительнее всех печатных формулировок.

Роман аккуратно поднял рисунок.

— Инга Павловна, пожалуйста, проводите детей в игровую. Я подойду позже.

— Папа, ты обещаешь? — спросила Ася.

Роман посмотрел на меня.

Не потому что ждал подсказки. Скорее потому, что теперь сам понимал вес слова.

— Обещаю подойти после разговора с Верой, —