Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай
Я смотрела на него.
— Вот это уже лучше.
— Записать?
— Только попробуйте.
Он всё равно записал коротко: “Вера не одна”.
У меня внутри что-то предательски потеплело.
Я отвернулась к окну.
— Вы невозможный человек.
— Взаимно.
— Это был комплимент?
— Почти.
— У вас ужасная техника комплиментов.
— Я работаю над этим.
— Медленно.
— Зато стабильно.
Я снова посмотрела на него и поняла, что опасность этого разговора была вовсе не в контракте. Не в Алисе. Не в семейном слушании, которое маячило впереди тяжёлой взрослой тенью.
Опасность была в том, что Роман учился.
Плохо, неровно, с ошибками, с попытками записать чувства в пункты, но учился. А я, кажется, начинала верить в этот процесс сильнее, чем разумная женщина должна верить мужчине, который полчаса назад предложил ей стать фиктивной невестой.
— Пятое, — сказала я, возвращая себе здравый смысл. — Я не буду врать окружающим о любви.
Он поднял глаза.
— Что именно вы имеете в виду?
— Если кто-то спросит, почему я рядом, я не буду изображать счастливую невесту, которая вчера выбирала салфетки для свадьбы, а сегодня случайно вспомнила, что у неё есть жених. Я могу сказать, что мы близки. Что я важна детям. Что вы важны мне.
Последнее вышло тише, чем я планировала.
Роман не перебил.
Не спас меня от неловкости.
Просто услышал.
— Но, — продолжила я уже твёрже, — я не буду играть любовь на публику. Если между нами что-то есть, оно не для чужих глаз.
Он долго молчал.
— А между нами что-то есть?
Вот за это мужчин надо лишать права задавать вопросы без предварительного уведомления.
Особенно таких мужчин, как Роман Ветров, которые могли произнести фразу спокойно, а смотреть так, будто от ответа зависит не только договор, но и то, куда встанет солнце.
Я скрестила руки на груди.
— Сейчас между нами есть дети в сложной ситуации, бывшая жена с претензиями, документы на столе и ваша потрясающая способность задавать личные вопросы в кабинете.
— Вы уходите от ответа.
— Я элегантно сохраняю остатки достоинства.
— Получается не очень.
— Зато честно.
Он сделал шаг ближе.
Не слишком.
Роман всё ещё умел оставлять мне пространство. И это, пожалуй, было самым опасным из всех его новых навыков. Когда мужчина давит, проще сопротивляться. Когда даёт тебе возможность отступить — сложнее не сделать шаг навстречу.
— Я не прошу вас играть любовь, — сказал он. — И не хочу выставлять напоказ то, что происходит между нами.
— А что происходит?
Он почти сразу ответил:
— Я не знаю, как это правильно назвать.
Я сглотнула.
Слова были неловкие. Совершенно не книжные. Без блеска, без мужской уверенности, без красивой формулы, которую можно было бы потом вспоминать у окна.
Но они были честные.
А честность в исполнении Романа иногда действовала сильнее любых признаний.
— Тогда пока не называйте, — сказала я. — А то вы назовёте это временным эмоциональным обстоятельством.
— Я бы не стал.
— Роман.
— Хорошо. Возможно, стал бы.
Я улыбнулась.
Он тоже.
На этот раз не почти.
На секунду — по-настоящему.
И в этот момент дверь кабинета резко распахнулась.
— Я всё понял, — заявил Марк.
Разумеется.
Потому что в доме, где взрослые пытаются говорить о сложном, дети всегда появляются в момент, когда сложное становится особенно уязвимым.
Марк стоял на пороге, переодетый, с рюкзаком на одном плече и лицом человека, который пришёл не просить разрешения, а предъявлять заключение экспертной комиссии.
За его спиной маячила Ася с листом бумаги, цветными карандашами и видом художника, который уже всё решил за всех.
Инга Павловна стояла чуть дальше. По лицу было видно, что она пыталась остановить эту делегацию, но делегация использовала скорость, эмоциональный напор и, возможно, Семёна как прикрытие.
— Марк, — сказал Роман, — мы говорили, что дети поднимаются наверх.
— Мы поднимались, — ответил Марк. — Потом спустились. Маршрут выполнен.
— Это не так работает.
— У нас семейная демократия? Или пока только семейный контракт?
Я закрыла глаза.
Не помогло.
Когда открыла, Роман смотрел на сына так, будто одновременно хотел отчитать его, обнять и запросить у жизни инструкцию, как совмещать первое и второе без катастрофы.
— Мы ещё ничего не решили, — сказал он.
— А вы обычно решаете до того, как кто-нибудь успевает возразить.
Попал.
Причём точно.
Я даже увидела, как Роман внутренне принял удар. Не отбил. Не ушёл в строгость. Принял.
— Ты прав, — сказал он.
Марк явно не был к этому готов.
— Что?
— Ты прав. Обычно я так делаю.
Ася восторженно ахнула:
— Папа признал!
— Не мешай, — сказал Марк, не сводя глаз с отца.
— Но это же редкое!
— Поэтому и не мешай.
Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Инга Павловна за дверью сделала вид, что рассматривает стену, но мне показалось, что уголок её рта подозрительно дрогнул.
— В этот раз я не буду решать один, — сказал Роман. — Поэтому мы разговариваем с Верой.
— А с нами?
— С вами тоже. Но сначала я должен понять, что могу предложить Вере и что она готова принять.
Марк посмотрел на меня.
— И сколько стоит стать частью семьи?
В кабинете стало очень тихо.
Ася нахмурилась.
— Марк, семья не стоит.
— Ещё как стоит, — сказал он. — Просто взрослые называют это условиями.
Я почувствовала, как во мне поднимается не злость даже. Боль. За него. За его девять лет, в которых уже было слишком много умения видеть под красивыми словами страх, расчёт и будущую потерю.
Я подошла к Марку и присела перед ним так же, как недавно перед Асей. Он тут же напрягся.
— Не надо со мной как с маленьким.
— Хорошо. Буду как с человеком, который только что сказал очень больную правду.
Он замолчал.
— Ты злишься, — сказала я.
— Нет.
— Тогда у тебя лицо просто занимается спортом.
Ася хихикнула.
Марк бросил на неё взгляд, но уже не такой закрытый.
— Ты думаешь, если я
