Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай
Ася задумалась.
— Это почти нормально.
— Буду совершенствоваться.
— Семён записал.
Инга Павловна увела детей. Марк выходил последним. У двери он задержался и бросил на меня быстрый взгляд.
— Стабильно раздражать — это долго?
— У меня высокий ресурс.
— Посмотрим.
И ушёл.
Когда дверь закрылась, я опустилась в кресло.
Ноги вдруг стали ватными. Неприлично ватными для женщины, которая пять минут назад раздавала взрослые обещания и защищала границы.
— Вот теперь я сяду, — сказала я. — Но исключительно потому, что стоя продолжать эту катастрофу неудобно.
Роман остался у стола с рисунком в руках.
— Она написала “мама”.
— Я заметила.
— Я не хотел, чтобы это произошло так.
— А как вы хотели? По графику? “В четырнадцать ноль-ноль ребёнок узнаёт о возможной трансформации семейного статуса Веры Соколовой”?
— Нет.
— Тогда добро пожаловать в живую жизнь. Здесь дети подслушивают, рисуют быстрее юристов и задают вопросы, от которых взрослые теряют остатки власти.
Он положил рисунок на полку.
Не в ящик.
На открытую полку рядом с книгами.
И этот жест почему-то сказал больше, чем все его утренние “согласен”.
— Нам нужно выработать временное решение, — произнёс он.
Я подняла палец.
— Очень осторожно со словом “выработать”. Оно звучит так, будто сейчас появится комиссия.
— Нам нужно поговорить с юристами.
— Это уже лучше.
— Они будут здесь через сорок минут.
— Конечно. У вас же даже катастрофы приходят по расписанию.
— Обычно да.
— Роман.
— Вера.
Мы посмотрели друг на друга.
И на секунду весь абсурд утра стал почти смешным: дети, Алиса, публикация, контракт, рисунок “Мама Вера”, Роман, который записал “Вера не одна”, и я, женщина, которая ещё вчера думала, что самое сложное в этом доме — не дать Асе убедить всех, что буква “А” слишком уверенная.
— Я не подпишу брачный договор, — сказала я.
— Я не буду просить вас сейчас.
— И потом не просите так, будто это часть стратегии.
— Хорошо.
— Я могу рассмотреть временное соглашение о семейном сопровождении. Только сопровождении. Чтобы официально подтвердить, что я рядом с детьми, участвую в их быте, имею право присутствовать на встречах, разговорах, школьных и семейных вопросах. Но без слова “мама” в документах.
— Согласен.
— И без слова “жена”.
Он выдержал паузу.
— Согласен.
— И без финансовых пунктов, которые делают меня похожей на человека, получающего премию за участие в семейном спектакле.
— Компенсация расходов должна быть.
— Расходы — да. Покупать меня — нет.
— Я понял.
— Ещё. Любой публичный комментарий сначала согласуется со мной. Не с вашим PR-отделом, не с юристами, не с кем-то, кто считает, что “милая семейная история” закроет плохой заголовок. Со мной.
— Да.
— И с детьми мы говорим сегодня. Вместе. Не всё, но достаточно, чтобы они не додумывали страшнее реальности.
— Да.
Я прищурилась.
— Вы опять слишком быстро соглашаетесь.
— Я учусь.
— У вас получается подозрительно.
— Могу поспорить для баланса.
— Не надо. Я уязвима к вашим спорам.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Это хорошо или плохо?
— Это опасно.
Он не ответил сразу.
Потом тихо сказал:
— Я тоже это заметил.
Ну вот.
Опять.
Этот человек мог полчаса говорить про договор так, что хотелось поставить между нами забор, а потом одной фразой убрать половину досок.
— Роман, — сказала я, — я не знаю, что между нами. И не хочу выяснять это под давлением Алисы, юристов и публикаций.
— Я тоже не хочу.
— Но?
— Но времени мало.
— Ужасная фраза.
— Реальная.
— Реальность сегодня вообще ведёт себя невоспитанно.
В дверь постучали.
Роман посмотрел на часы.
— Климов пришёл раньше.
— Юрист?
— Да.
— Он всегда появляется в момент, когда люди почти начали говорить по-человечески?
— У него талант.
— Уже не люблю его.
Роман подошёл к двери.
— Климов нам нужен.
— Я не спорю. Я просто заранее устанавливаю эмоциональную дистанцию.
В кабинет вошёл мужчина лет сорока пяти, сухой, аккуратный, с папкой в руках и лицом человека, который, кажется, никогда не сомневался в пунктуации. За ним вошла женщина в строгом костюме — светловолосая, собранная, с планшетом. Оба окинули меня быстрыми профессиональными взглядами, которыми людей не рассматривают, а оценивают на предмет будущих сложностей.
Я сразу решила, что сложностью буду большой.
— Роман Андреевич, — сказал мужчина. — Мы подготовили три варианта.
— Климов, — Роман повернулся ко мне. — Вера Соколова.
— Да, конечно. — Климов кивнул. — Мы изучили вашу роль в жизни детей и текущий публичный контекст.
— Как увлекательно звучит моя жизнь со стороны, — сказала я.
Светловолосая женщина едва заметно подняла бровь.
Климов не отреагировал.
Профессионал.
Или просто давно работал с Романом и потерял способность удивляться.
— Меня зовут Елена Аркадьевна, — сказала женщина. — Я занимаюсь семейной частью вопроса.
— Прекрасно, — ответила я. — Тогда сразу предупрежу: дети — не “часть вопроса”.
Климов перевёл взгляд на Романа.
Роман спокойно сказал:
— Это одно из условий Веры. И моё тоже.
Я посмотрела на него.
Он не смотрел на меня.
Просто сказал.
И всё.
Елена Аркадьевна кивнула.
— Разумеется. Формулировка неудачная.
— Утро богато на неудачные формулировки, — заметила я. — Мы уже собрали коллекцию.
Климов положил папку на стол.
— Первый вариант — расширенный трудовой договор с дополнительными полномочиями по сопровождению детей.
— Нет, — сказал Роман.
Я повернулась к нему.
— Почему сразу нет?
— Потому что он оставляет вас сотрудницей.
— Я вообще-то пока и есть сотрудница.
— Алиса именно на этом будет строить аргумент.
Климов кивнул.
— Да. Формально Вера Соколова при таком варианте остаётся наёмным специалистом, допущенным в дом. Это не укрепляет позицию семьи.
— Как приятно, — сказала я. — Я уже выросла из няни, но ещё не доросла до мебели.
Елена Аркадьевна посмотрела на меня внимательнее.
— Второй вариант — соглашение о семейном сопровождении с отдельным протоколом доверенного лица. Он позволяет Вере Сергеевне участвовать в школьных и бытовых вопросах, быть рядом с детьми на встречах и выступать в качестве устойчивого взрослого в их повседневной жизни.
— Звучит уже менее пугающе, — сказала я.
— Но, — добавил Климов.
Разумеется.
В юридических
