Поцелуй злодея - Рина Кент

Какого черта они так улыбаются?

— Вы не обязаны мне верить, — продолжает Симона. — Но он никогда не смотрел на нее так, как смотрит на вас.

— Естественно. Он любил ее, а я был просто игрушкой.

Она качает головой.

— Все наоборот.

Я смеюсь, резко и горько.

— Он обещал тебе премию за то, что ты попытаешься убедить меня в его бреднях?

— Мистер Карсон… Гарет, — она колеблется. — В глубине души вы знаете, что это не бредни. Всех своих предыдущих жертв он убивал сразу, после пыток. Он бы никогда не стал держать вас рядом, не говоря уже о… интимной близости с вами, если бы планировал убить или причинить вам боль. С тех пор как вы уехали, он превратился в развалину, похоронив себя в работе и доведя себя до ранней могилы постоянным курением.

Разве он не бросил курить? Бросил же, после того как я сказал ему, что ненавижу этот запах.

— Ему было больно? — я провел пальцем по браслету, который должен был выбросить, но не смог.

— Очень больно.

— Больнее, чем когда умерла Кассандра?

— Тогда ему не было больно. Он просто разозлился.

— Он должен был чувствовать боль, чтобы разозлиться.

— Не в его случае. Для него это разные эмоции, — она делает паузу. — Он прилетел в Великобританию, чтобы забрать вашу кошку и некоторые свои вещи. Один из моих людей сказал, что он нашел миску с гнилой клубникой и смотрел на нее в течение двадцати минут.

Я сжимаю пальцы вокруг браслета, затем отпускаю.

Да пошел он.

Я не притронулся к клубнике с тех пор, как уехал. Не могу ни плавать, ни смотреть телевизор, ни даже учиться, не видя его повсюду.

Во всем.

Он как проклятие, засевшее в моей крови.

И, не в силах сдержаться, я задаю Симоне еще больше вопросов, прощупываю и докапываюсь до Кейдена Девенпорта, который совершенно не похож на Кейдена Локвуда, но в то же время чем-то схож с ним.

Она рассказывает мне о его родителях, в частности об отце, о мамах, о том, почему их прогнали и что ему пришлось сделать, чтобы защитить их. Она рассказывает о Гранте, мерзком ублюдке, и Кассандре. Об их открытом браке по договоренности, что меня немного удивляет, потому что он вроде как выходит из себя, когда видит меня с кем-то другим.

Я слушаю, как Симона говорит ровным голосом, не стесняясь в выражениях и извиняясь, когда ругается. Она рассказывает мне о «Венкоре» и о том, что ему пришлось сделать, чтобы попасть в него. Не знаю, почему она так уверенно рассказывает мне о каком-то тайном обществе, но, возможно, потому, что чувствует себя виноватой за то, что врала мне, и теперь хочет искупить свою вину.

А может, это уловка Кейдена, но я сомневаюсь, что он захочет, чтобы я об этом знал. Этот человек похож на хранилище. Он держит все разные составляющие своей жизни отдельно.

Его устойчивость к электрошокеру и наркотику, который я ему вколол, стала понятна, когда я узнал о тренировках с ядом и выносливостью к боли, которые он проходил в детстве.

И у меня под кожей покалывает от желания, которое я всегда испытывал, когда другие причиняли боль тому, что принадлежит мне. Я испытываю его по отношению к его отцу и «Венкору».

И к этому Джулиану, из-за которого у Кейдена иногда портится зрение, начинается жар и кашель. Именно поэтому с ним произошел тот «несчастный случай», после которого к нему приехали мамы. Фактически у него произошла серьезная нагрузка на иммунную систему. Очевидно, Кейден проводил эксперименты с лекарствами для своей фармацевтической компании.

А лаванда, запах которой я помню в его квартире в первые несколько недель знакомства, – это запах Кассандры. Не знаю, смеяться мне или плакать от того, что он перестал использовать этот запах в доме сразу после того, как я обнаружил его в той ледяной ванне.

Кажется, я уснул с нахмуренными бровями после того, как Симона сказала мне, что «Венкор» – причина, по которой он не может быть в отношениях с мужчиной. Что они убьют его, если узнают обо мне.

Кто они, блять, такие, чтобы решать, с кем ему быть – с человеком или с пришельцем?

Гребаные мудаки.

Какая-то часть меня хочет закричать. Другая хочет убить их всех, одного за другим, и заполнить пустоту их кровью.

Длинные худые пальцы пробираются сквозь мои волосы, их прикосновение знакомо, намеренно. Его аромат амбры заполняет воздух, проникая в мои легкие, а его тепло просачивается в мои кости, отгоняя вечный холод в груди.

В моих снах он всегда кажется таким теплым. Его прикосновения успокаивают. Его присутствие успокаивает. Как будто я почти чувствую биение его сердца под кончиками пальцев, ровное и живое.

Для человека, отчаянно пытающегося забыть его, я слишком много сплю, словно гоняясь за его осколками в глубинах своего сознания. Чтобы потерять себя в отголосках его прикосновений. Чтобы украсть мимолетные моменты, когда я кладу голову ему на колени и смотрю телевизор, в те дни, когда все казалось проще.

— Он похудел.

Его голос, хриплый и глубокий, пробивается сквозь дымку сна. Пальцы кажутся более твердыми, более реальными. Осторожные, нерешительные.

Сердце замирает.

Но я не двигаюсь. Я лежу неподвижно, ровно дыша, держась за хрупкие плоды своего сна.

— Его дома хотя бы нормально кормят?

Его голос звучит в моем ухе и устремляется к моему изголодавшемуся сердцу.

Его пальцы обжигают мою кожу головы, но не больно, а так, чтобы зажечь каждый нерв в моем теле. В хорошем смысле. В таком, о котором я фантазирую каждую ночь, когда закрываю глаза.

— Иначе ты пойдешь ругаться с его родителями? — голос Симоны приводит меня в сознание.

И тут я понимаю.

Это не сон.

Ее никогда в них не было.

Только он.

Значит, он здесь. Прямо здесь. Сидит рядом со мной, моя голова покоится на его бедре. Мои пальцы непроизвольно дергаются, и он ловит их, поднимая мою руку, чтобы осмотреть пластырь, заклеивающий их.

Я должен открыть глаза и сказать ему, чтобы он ушел. Чтобы перестал вторгаться в мое пространство, в мой разум, во все мое.

Но тут он подносит мою руку к своим холодным губам, прижимаясь поцелуем к каждому пальцу. По всему телу пробегает дрожь, и я понимаю, что если открою глаза, то вернусь