Поцелуй злодея - Рина Кент

А именно к нему.

— Тебе лучше быть осторожнее, — говорит Симона, ее тон резок. — Уверена, что его отец, дедушка и брат захотят убить тебя на месте.

— И что на это сказал им Гарет?

Он продолжает целовать мои пальцы, грубость его голоса согревает меня вместе с жаром, исходящим от его тела.

— Он сказал им не делать этого, — сухо отвечает Симона. — Сказал, что сделает это сам.

— Я знал, что он любит меня.

— Скорее, любит тебя убивать, — бормочет Симона, и мне хочется похвалить ее за сообразительность.

— Для него это одно и то же, — бормочет он, его губы в последний раз касаются кончиков моих пальцев, прежде чем он опускает мою руку мне на грудь.

От отсутствия его прикосновений моя кожа мерзнет.

— Он причиняет себе боль или подает какие-либо признаки этого? — спрашивает он, его голос становится более темным и тихим.

— Насколько я заметила, – нет, — отвечает Симона.

Его рука, все еще зарытая в моих волосах, слегка дрожит. Настолько слабо, что я бы не понял этого, если бы он не прикасался ко мне.

— Будь внимательнее, Симона. С ним ничего не должно случиться, ясно?

— Беспокойся лучше о себе. Ты выглядишь как ходячий мертвец.

Я хочу открыть глаза и увидеть его. Последнее, что я помню о нем, – это печаль в его глазах и решимость умереть, когда он предлагал мне свою жизнь.

И я ненавижу этот образ.

Это не он.

Не мой Кейден.

Не то чтобы он был моим. Или что-то такое.

Мое тело замирает, как будто само время задерживает дыхание, когда его губы касаются моего лба.

Мягкое, затяжное прикосновение – это тихое вторжение, нежное и почти благоговейное. Его дрожащее дыхание и нежные осторожные прикосновения говорят громче, чем когда-либо могли бы сказать слова.

Его дыхание теплое на моей коже, оно проносится надо мной негромким шепотом, словно медленный выдох реальности, которую он не смог сохранить.

Боль возвращается в мою грудь, и груз того, что он заставил меня потерять, повисает между нами, как запретный плод.

— Прости меня, мой маленький монстр, — глубокий гул его извинений скользит по моей коже, едва касаясь воздуха и прижимаясь к моей груди.

А потом он уходит.

Забрав с собой мое сердце.

Сегодня я возвращаюсь на остров.

В надоедливое место под названием университет.

Я вроде как потерял к нему интерес. Я вообще ко многим вещам потерял интерес.

Думаю, я недооценил, насколько разрушительной может быть пустота.

Как она может углубляться, расширяться и требовать возмездия.

А еще я не переставал думать о том, как Кейден положил мою голову себе на колени и поцеловал в лоб.

Это было пять дней назад.

Я гадал, сколько раз он приходил ко мне, когда я спал. Корил себя за то, что не открыл глаза и не поговорил с ним.

Я должен был высказать ему все, что думаю. Спросить, не вызываю ли я у него тошноту, когда он прикасается ко мне, зная, что он должен был убить меня.

Проклясть его.

Задушить его.

Просто… посмотреть на него.

Потому что я начинаю ненавидеть свою жизнь без него.

И почему-то я не помню, каким был до его появления. Или не хочу вспоминать.

Мама поправляет воротник моей куртки, и ее руки слегка дрожат.

— Ты должен остаться с нами еще на немного, — настаивает она, ее голос мягкий, но решительный. — Ты еще не до конца выздоровел.

— Я в порядке, мам.

Мои раны сейчас заклеены пластырем, и хотя швы еще не сняли, они скоро разойдутся. И тогда у меня останутся шрамы в форме гребаного Кейдена.

— Моя точка зрения остается прежней, — мама обнимает меня, и мне приходится нагнуться, чтобы она могла обхватить меня за шею. — Я люблю тебя, дорогой. Ты ведь это знаешь, правда?

— Знаю, — я глажу ее по спине. — Я тоже люблю тебя, мам.

Она отходит назад, вытирая глаза, и папа инстинктивно притягивает ее к себе, его сильное, молчаливое присутствие заземляет ее. У нее такая красота, которая останавливает людей на месте, – редкий, неземной вид, который я унаследовал в его мужской форме.

— Береги себя, Глин, милая, — мама обнимает Глин. — Я буду скучать по вам, мальчики, — бормочет она, обнимая Килла, который, что неудивительно, отказался уезжать, пока не уеду я.

Навязчивый.

Не знаю, что за разговор у него был с папой, но он как-то странно на меня смотрит. Как будто я совершенно другой человек, которого ему не терпится изучить.

Вчера вечером он зашел ко мне в комнату, когда я просматривал старые фотографии Кейдена, которые сделал, когда он не обращал на меня внимания. Что? Это получилось само собой. Я как бы… чувствовал себя слишком опустошенным. Мне просто нужно было подзарядиться на десять минут.

В итоге это заняло целый час.

Пока Килл не прервал меня.

Мама и Глин были на кухне, так что без двух своих самых любимых людей на земле он, вероятно, решил меня позлить.

Килл сел рядом со мной на кровать, прижался плечом к моему, уставившись в большое окно с видом на сад.

— Ты действительно похож на меня больше, чем на папу?

— Папа рассказал?

— Да. Но дедушка намекнул на это несколько лет назад. Он сказал что-то вроде: «Помни, что у тебя всегда есть брат. Вы похожи больше, чем думаете». Я подумал, что он пытается создать какое-то дурацкое братское дерьмо. Но никогда не думал, что это потому, что он знает тебя лучше, чем кто-либо другой.

— Он помог мне скрыть совершенное убийство.

Он наклоняет голову в мою сторону, его глаза загораются.

— И каково это было?

Я пожимаю плечами.

— Эйфория, но только на несколько минут. Потом снова была… пустота.

— И поэтому… поэтому ты больше не убивал? Потому что пустота вернулась слишком быстро? — в его голосе звучит странная глубина, почти нетерпение. Это та общая черта между мной и Киллианом. Если бы он не был таким человеком, который любит афишировать свою нейродивергенцию, мне было бы легче с ним разговаривать.

Дело не в угрозах, которые он регулярно высказывал. Это был его способ привлечь мое внимание, поскольку я обычно его игнорировал. Дело в том, что, несмотря на