Любовь в Лопухах - Ника Оболенская
Освещаемый лунным светом широкими шагами Демьян уходил прочь. Без куртки и шапки. Он будто не чувствовал мороза вовсе.
Не мужик, а снежный человек. Его даже ни ледяная вода, ни колючий снег не испугали.
Я залипла на его спине, когда он вдруг обернулся.
Видел, как я пялюсь на него или нет?
Спрятавшись за занавеской, я прижала руку к груди.
Сердце отчаянно билось о ребра.
И мне категорически не понравился его ритм.
Хорошо, что я с собой прихватила пару бутылок отличного вина.
— Самое время полечить нервишки, да, мой хороший? — сообщила Кингу, и пес согласно хрюкнул.
«И изгнать отсюда дух этого пошляка!» — добавила мысленно.
Глава 17. Женушка
Демьян
Очкастая.
Надо же было такое ляпнуть.
Но слово само будто на язык прыгнуло, стоило признать в бешеной курице соседскую девчонку и грозу моего детства — Любку Т и шину.
Когда она ворвалась в парную и устроила мне ледяной фреш, последнее, о чем я думал, это благодарность.
Сперва прибить хотелось.
До зудящих ладоней.
Ну я взял и нашлепал по заднице со всем усердием.
Чтобы до мозга быстрее дошло, и в следующий раз он на «тормоз» жал поактивнее — а то, фиг знает, куда еще остальное тело вместе с жопой занесет.
Не все такие, как я.
Кто-то может и вместо профилактических ата-та выдать вполне весомых звездюлей.
А я добряк.
Особенно, когда обламывается горячий секс.
Так прям добро из ушей и прет, аж тянет раздать.
Альтруизм, хер ли.
Ну я и «раздавал»… по левой и правой ягодице.
И только позже разглядел в зареванной мордашке знакомые с детства черты.
Люба за эти годы сильно изменилась.
Ну стоило начать с того, что она выросла. Даже кое-где округлилась как надо.
Грешен. Слабость к красивым задницам у меня давняя.
А уж после того, как полгода проторчишь в Ярудейском — где на сто километров вокруг только тишина, вечная мерзлота, мужики да медведи, — любая женщина покажется богиней.
Любка если и была богиней, то однозначно хаоса.
В два счета обломала мне жирно наметившийся секс, устроила дебош с отбитием мизинца.
Фурия бешеная.
Пришлось посадить ее задницей в сугроб, чтобы немного остыла, а самому — шмотки в охапку и Ульку вызванивать.
Та вообще какую-то дичь несла.
Что-то про извращенцев, изменщиков и «в рот она манала наши четверги».
А потом сбросила вызов и больше трубку не брала.
Вот с четвергами вообще ни хрена не понял.
Зато инфа про жену меня очень даже заинтересовала.
И я, одевшись поприличнее — ну не с голым же задом ходить? — отправился знакомиться с внезапно обретенной благоверной.
Новоиспеченная женушка едва не стала новопреставленной рабой божьей, устроив перформанс с табуретом и веревкой.
Я тогда рванул к ней без раздумий.
В голове только — почему-то голосом Михалыча, нашего бригадира — зазвенело: «Ядрёна кочерыга!»
Успел. Поймал. А в ответ ни «спасибо», ни «здрасьте».
Любка шипела рассерженной кошкой и сверкала сердито глазищами, уверяя меня, что у нее все было под контролем.
Ага-ага. Охотно верю.
Ну она с детства отличалась особым умением влипать в неприятности.
Но как-то с возрастом фляга у нее свистеть стала не по-детски.
И на этом «знакомство» стоило бы закончить. «Развестить» тут же по-быстрому, вернув себе гордое звание холостяка.
Вертелся в башке еще один варик: обложить обломщицу по матери и оставить разбираться со всем одной.
Но я ж типа джентльмен.
Слово теть Зине дал. Помощь обещал.
И теперь стою и гляжу в глазищи серые, обрамленные пушистыми ресницами, и не знаю, чего больше хочется.
Взять и отшлепать еще разок по круглой жопе?..
Красивая зараза. И это я уже не про Любкину задницу.
Фигурка ладная. Со всеми выпуклостями и впуклостями.
Губешки, реснички, щеки с нежным румянцем… тонкие запястья и сами пальчики тоже тоненькие, но цепкие.
Хрупкая статуэтка с облаком светлых волос.
Язык, правда, без костей, но ему можно найти другое — более подходящее по случаю сорванного траха — применение.
Или поцеловать?..
Губы у Любы очень выразительные. Пухлые, розовые… зовущие.
Особенно, когда она не поджимает их недовольно в куриную гузку.
— И вообще, чего ты здесь торчишь? — Люба задирает нос и снова пытается встать на носочки.
Забавная.
— Зашел поблагодарить за сорванный трах, — говорю, а сам гипнотизирую ее рот.
— Не за что, — ершится. — И вообще, впредь удовлетворяй свои инстинкты подальше от меня…
— О, не сомневайся, Очкастая, в следующий раз тебя не приглашу… — Я снова называю ее этим дурацким прозвищем.
Ну нравится мне, как она каждый раз вспыхивает, стоит назвать ее очкастой.
В ответ ее глаза мечут молнии, а на щеках расцветает румянец.
Дразнить же не запрещено?
Налюбовавшись, придвигаюсь ближе.
— Но если захочешь присоединиться, знаешь, где меня найти…
И снова пялюсь на ее губы.
Или сначала поцеловать, а потом отшлепать?
А между этими событиями вставить немножечко кайфа для младшенького, который от моих неожиданных фантазий зашевелился в штанах.
— Размечтался! — В момент моих пошлых размышлений Люба как раз облизала губы. Быстрым движением, едва ли осознавая.
И я, как додик, залип на них. Представляя, выкручивая фантазию на максимум.
Вот я резко сокращаю расстояние между нами до куцых миллиметров и сразу приникаю губами к губам.
Люба тихо ахает, приоткрывая рот, и я тут же пользуюсь лазейкой.
Толкаюсь языком, сплетаюсь с ее, чувствую вкус и дурею от него. Почему-то Люба пахнет клубникой, которую я с детства терпеть не могу.
Но сейчас это кажется правильным. Она пахнет умопомрачительно: сладко, нежно.
Когда Люба со стоном обнимает меня за шею, даю волю рукам.
Глажу все ее выпуклости, сминая, вдавливая в себя. Задираю выше платье… оно мешает мне ощутить гладкость кожи… ощутить всю Любовь.
Ее имя, как и вкус клубники, самое подходящее из всех. Хочется вылюбить со всем усердием и не раз…
Она тихо стонет в ответ, жмется сильнее, ближе.
Предлагает себя, позволяя целовать ключицы и верх аппетитной груди.
И мне окончательно рвет башню.
Я подхватываю ее как пушинку и вжимаю в стену. Целую теперь жадно, напористо, прикусывая нежную кожу на шее, намеренно оставляя на ней отметки.
Люба одной рукой помогает мне расправиться с молнией джинсов…
Нетерпеливо стаскиваю с нее колготки, следом ее трусики рвутся с громким треском, и она удивленно ойкает.
— Я куплю тебе другие, — шепу между поцелуями, упираясь лбом в ее.
Стояк каменный. Больше не выдержу.
Смотрю в невероятные глаза и одним толчком
