Поцелуй злодея - Рина Кент

И у меня в груди все переворачивается, когда я вижу его новую татуировку.

Ту, что он сделал, даже несмотря на возможность никогда больше не увидеть меня.

Кейден поднимает меня и усаживает к себе, прислоняя к изголовью кровати. Его большие руки обхватывают меня за талию, моя спина лежит на его груди, мои ноги между его ногами, а голова прижата к его плечу.

На мгновение мне кажется, что мы находимся в квартире, просто существуем вместе, умиротворенные.

Счастливые.

Но это не так.

И молчание напрягает, что является аномалией, потому что мы часто прекрасно существовали в тишине вместе.

До того, как я все узнал.

— Ты никогда не был ее заменой, — его тихий голос разносится по комнате, высасывая из нее весь воздух.

— Что?

— Деклан сказал тебе, что ты был ее заменой, и это заставило тебя сорваться. Он просто провоцировал тебя. Этого никогда не было.

— Это не имеет значения.

— Имеет, Гарет. Ты совершенно другой, и я никогда не видел в тебе ее. Это понятно?

— Даже если ты на ней женился?

— Так вот в чем дело? В браке? В моем мире это деловая сделка.

— Мне все равно. Я даже не верю в этот институт, ясно?

Ну, раньше не верил. Не уверен в этом сейчас.

Теперь я сопротивляюсь отвратительному привкусу в горле.

— Я никогда не собирался насиловать Юлиана, — шепчу я.

— Что?

— Думаю, ты так разозлился в нашу первую встречу, потому что подумал, что я хочу его изнасиловать и что я такой же кусок дерьма, как и те мужчины, которые накачали наркотиками и изнасиловали твою жену, но я просто хотел поиздеваться над ним. У меня была с собой смазка, похожая на сперму, и я хотел сделать просто фотографию, вот и все. Я клянусь.

— Я тебе верю. Тебе не нужно объясняться, Гарет.

— Но я хочу. Я не хочу, чтобы ты думал, что я такой же, как они.

— Я знаю, что ты не такой.

— Мой дедушка тоже не такой, — я смотрю на дверь напротив нас. — Я говорил с ним, и он сказал, что был там, но ушел, когда появилась Кассандра, не зная, что произойдет. Впоследствии он молчал, потому что сенатор угрожал раскрыть убийство, которое я совершил, когда мне было пятнадцать. Балтимор в то время был начальником полиции, он хранил улики и шантажировал дедушку.

Он смотрит на меня снизу вверх, серый цвет его глаз похож на шторм.

— Что случилось с этими уликами?

Его вопрос застает меня врасплох, но я все равно отвечаю:

— Дедушка и папа избавились от них.

— Хорошо.

— И это все, что ты скажешь?

— Я хочу спросить, почему ты убил кого-то, но не хочу давить на тебя.

Я рассказываю ему о Харпер и Дэвиде и о том, как чувствовал эйфорию. Почему-то мне кажется, что я больше не буду его пугать.

К концу он затихает, и я прочищаю горло.

— Так вот, я хочу сказать, что во всей этой истории ты должен винить меня, а не дедушку. Его шантажировали, чтобы он молчал ради меня.

— Это не имеет значения.

— Не имеет?

— Уже нет. Даже если бы он это сделал, я бы не причинил ему вреда.

— Почему?

— Я же сказал тебе. Потому что он твой дедушка, а я не причиню вреда тому, кого ты любишь.

Но ты не против причинить боль себе?

Я замираю при этой мысли, мои глаза расширяются. Я не хочу, чтобы он причинял боль кому-то, кого я люблю, и это он, потому что он выглядит уставшим и не заботится о себе должным образом.

А я люблю его.

Черт. Я думаю, что люблю?

Это любовь, если я не могу жить без него и чувствую себя так спокойно в его объятиях, верно?

Осознание этого обрушивается на меня сильнее урагана. Я чуть не сошел с ума не потому, что настолько одержим им, что не могу смириться с тем, что он есть у кого-то еще. А потому что мне было больно, так больно, что он не ответил взаимностью на мои чувства к нему.

Чувства, которые я испытываю впервые в жизни, и они пугали меня, потому что я отдал контроль ему.

Его губы касаются моего лба, поверх пластыря, и задерживаются на несколько долгих секунд.

— Мне так жаль.

Я протягиваю дрожащую руку к его щеке, поглаживая щетину на его челюсти.

— Ты не виноват, что я бился головой о стену или порезал себе руку. Я просто… странный и очень вспыльчивый, когда одержим кем-то, поэтому в моей жизни было только два серьезных романтических партнера. Ты не должен так сильно хотеть меня или бить на себе татуировку в мою честь. Если ты впустишь меня, я поглощу тебя.

— Слишком поздно, — он гладит меня по волосам. — Ты уже поглотил меня.

Мое сердце словно разрывается, увеличиваясь в размерах и выгравировывая каждое его слово на своих стенках.

— Кто эти два серьезных романтических партнера? — спрашивает он с ноткой опасения.

— Ты и Харпер. Разве это не очевидно?

— Харпер, отца которой ты убил, чтобы отомстить.

— Да. Я только что сказал тебе об этом, — я делаю паузу, мои пальцы подрагивают. — Тебе что, жалко ее придурка-отца или что? Я что, монстр, если убиваю монстра? То есть да, но, по крайней мере, я не опускаюсь так низко.

Я болтаю, потому что он ничего не говорит, и тишина становится оглушительной.

Это правда, что мне все равно, если другие видят во мне монстра. Но будет ли он теперь меня бояться?

— Ты любил ее? — спрашивает он низким голосом.

— Кого?

— Харпер.

— Не знаю. Может быть, — слова звучат пусто, как будто я хватаюсь за воспоминания, которые уже не совсем знакомы. — Мое восприятие любви сильно искажено. Она была чистой, и мне это нравилось, наверное. Мне нравилась ее компания.

Но даже когда я это говорю, это звучит странно. То, что я чувствовал к Харпер, было тихим, мягким, как рябь на пруду. Но что я чувствую к нему? Это буря. Неумолимый, всепоглощающий хаос, который прокладывает себе путь в самое мое сердце.

Он буквально перевернул мой мир с ног на голову. Взял все, что, как мне казалось, я