Бывшие. Нам (не) суждено - Нонна Нидар
Звук сломанной кости, мат, брызнувшая кровь.
Лучшего момента, чтобы сбежать не будет. Попробуй найди меня потом в городе-миллионнике.
Поэтому не раздумываю ни секунды. Распахиваю дверь, хватаю телефон. Каблук надламывается, когда я выскакиваю на асфальт. Ноги подкашиваются, руки ходят ходуном.
Плевать. Главное, добраться до дома, а там можно и коньяка в себя влить для успокоения нервов.
Только в следующее мгновение я влетаю в чьи-то руки.
Этот урод меня всё-таки догнал!
Паническая мысль встряхивает. Я бьюсь в руках придурка, со всей оставшейся силы молочу по нему руками и ногами.
— Тише, малыш, тише. Уже всё.
Не верю и по инерции несколько секунд ещё бью по твёрдому телу кулаками. Осознаю. Встряхиваюсь.
Голос Громова звучит райской мелодией после таких приключений.
— Ты?
— Я.
Встречаюсь с тёмными глазами Громова. Моросящий дождь, начавшийся, когда я вышла из ресторана, превращается в настоящий ливень. А мы стоим и смотрим друг другу в глаза посреди тротуара. Чувствую сильную хватку на своих плечах.
— Он успел что-нибудь сделать?
Взглядом Громова можно убивать, губы плотно сжаты, гуляют желваки.
— Что? Нет, конечно. Нет, он просто…
Силы — и моральные, и физические, — заканчиваются, как всегда, некстати. Слишком много событий произошло, чтобы я реагировала адекватно.
Поэтому, всхлипнув, оседаю в его руках. Дико жалею об этом, но контроль над телом машет мне ручкой и отправляется в отпуск на неопределённое время.
— Твою мать.
Громов подхватывает меня на руки.
— Эй, малыш… чёрт. Маша!
Нет сил даже, чтобы поднять голову. Не понимаю, что происходит: я не могу пошевелить пальцем, но при этом кое-как ещё отражаю происходящее.
— Миш, машину! — рычит Громов.
Несёт меня куда-то.
— А этот, Александр Германович?
Краем глаза вижу бугая, который стоит рядом с машиной Медведева. Он держит мужика, принявшего меня за проститутку — заломив руки, уткнул его носом в капот.
— Останься, проследи.
Отключаюсь. Ощущения странные. Будто плаваю в какой-то жиже и хочу, но не могу проснуться. Рукам и ногам холодно, хочу укрыться, но сколько ни тяну одеяло, оно не натягивается.
Резко открываю глаза.
Прошло едва ли много времени, потому что Громов за рулём, мчит куда-то. По тротуару, на красные.
Щекой чувствую прохладу кожаного сиденья, шумно вздыхаю. В салоне пахнет табаком и вишней, нос улавливает терпкие ароматы. Глубоко вздыхаю.
— Потерпи, малыш. Почти приехали.
— Куда? — хочу спросить, но из горла вырывается сипение.
Подтягиваюсь выше, полусажусь. Не хватало ещё простыть.
Гладкая ткань платья неприятно холодит обнажённые бёдра.
Да уж, в ресторане с бельём я явно погорячилась. Впрочем, садиться в чужую машину тоже было так себе аттракционом.
Вспомнив, обнимаю себя за плечи, хотя в машине жарко. Тело бьёт крупной дрожью.
— Это ты? Остановил его.
Вопрос так себе, но Громов понимает.
— В следующий раз, малыш, предупреди, когда соберёшься хапнуть адреналина, а то мудак не понимал намёков. Сука! — Громов вдруг сильно бьёт по рулю. — Малыш, а если бы он тебя изнасиловал? А если бы я перевернул его тачку? А ты не пристёгнута.
— Это ты виноват. Твоя… Каролина. И наглость.
Тянет снова лечь на удобное сиденье, но я заставляю себя держаться в вертикальном положении.
От Громова во все стороны расходятся флюиды ярости. Из-за широкого сиденья вижу, как сжимаются сильные пальцы на руле. Какое-то время молчим. Мимо проносятся красиво подсвеченные здания. Радуюсь, что хотя бы не по тротуару.
— Окей. Поэтому я пожертвовал своей тачкой и мордой того мудака. Всё для тебя, малыш, — зло усмехается Громов.
— И что теперь? Выставишь мне счёт? — отзываюсь в тон.
Почему-то болит рука, но я не помню, чтобы ею ударялась.
— Посажу на проценты.
— Жену свою сажай.
Чёрт. Надо было промолчать. Но, прямо скажем, я не в том состоянии, чтобы щадить Громовские чувства. Если они у этого гада в принципе есть.
— Мы разошлись.
Кажется, Громову плевать, что я в курсе его маленького секрета. Только цепкий взгляд в зеркале заднего вида говорит об обратном.
— Она так не думает.
Другой темы для разговора не нашлось, да? Состояние у меня и так далеко от идеального, видимо, поэтому решаю добить себя идиотской, тянущей болью в районе солнечного сплетения.
— В этом вы с ней похожи. Ты тоже считаешь, что всё ещё замужем. Хотя я сломаю ноги твоему полудурку, если он рискнёт ещё раз подкатить к тебе яйца.
И хочется посмеяться, но у Громова такой тон, что я молчу. Перевариваю его далекоидущие планы и прикидываю, как бы поточнее послать его. Для начала туда, откуда он не высовывался эти шесть лет.
Мы останавливаемся под навесом. Я и не знала, что в городе есть отели такого разряда. А то, что мы подъехали к отелю, доказывает швейцар в бордовой форме, подскочивший и мгновенно открывший Громову дверь, и стильная золотистая надпись на стеклянных дверях.
— Загнать автомобиль в сервис? — уважительно откликается швейцар.
— Водитель загонит.
Громов зол. Глаза метают молнии под стать фамилии. Кажется, тронь и взорвётся.
И в таком настроении он открывает дверь с моей стороны.
Глава 16
— Не заставляй меня, малыш.
— Не заставлять что?
Вздёргиваю подбородок, но в теле всё ещё неприятная слабость. Хуже того, меня морозит, и большой вопрос от нервов или я умудрилась что-то себе повредить.
И мозг явно в том числе. Потому что я отползаю, пока Громов смотрит на меня как на неразумное дитя. Или как на идиотку, что ближе к правде. И в моей жизни было всякое, но наивной дурой меня не считали никогда. Никогда и никто.
Кроме Громова шестилетней давности.
И что тогда говорить об этом, с отвратным апгрейдом.
Недолго думая, молча он перехватывает меня за лодыжку, подтягивает к себе, а в следующее мгновение я оказываюсь в его руках. Не успеваю даже пискнуть и, в целом, плохо понимаю, как это произошло.
— Отпусти меня!
Болтаю ногами, надеясь, что это заставит его оnпустить меня на землю. Помнится, Коля мог донести меня максимум от двери до спальни, и с такой отдышкой, что любое моё движение автоматически возвращало меня на грешную землю. Только Громов — не Коля. Этому мои трепыхания, что слону дробина.
Он не обращает внимания, даже когда я с силой бью его в грудь.
— Будешь трепыхаться, поедешь на плече, — мрачно заявляет он.
Замечаю, что швейцар, открывший дверь, в перманентном восторге
