Ассистент Дьявола - Валентина Зайцева

— Ни за что на свете, — беззвучно, но очень выразительно ответил он, отрицательно мотая головой.

Тогда я с мольбой посмотрела на молодого парня, сидевшего рядом с Матвеем, и сложила руки в умоляющем, почти молитвенном жесте.

Никто в компании не испытывал ко мне искреннего сочувствия. Мне приходилось безропотно мириться с этим требовательным, деспотичным присутствием целыми днями, изо дня в день, из недели в неделю.

— Екатерина Петровна, — прозвучал до боли знакомый хриплый, гортанный голос. — Садитесь рядом со мной. Немедленно.

— Но, Михаил Сергеевич... — я уже лихорадочно собиралась придумать какую-нибудь убедительную отговорку.

— Сейчас же, — жёстко рявкнул Громов, абсолютно не оставляя никакого пространства для споров или возражений.

Моя сила воли была настолько велика, что я каким-то чудом сумела удержаться от почти непреодолимого желания выцарапать эти тёмные зрачки из его высокомерных глазниц острыми ногтями.

Все присутствующие в зале были настолько поглощены оживлёнными разговорами друг с другом, что даже не заметили прибытия большого и страшного гендиректора. Узнай они раньше — разговоры бы мгновенно прекратились, воцарилась бы гробовая тишина.

Я послушно села на удобное кожаное кресло рядом со своим верховным повелителем и аккуратно поставила на стол торт, старательно испечённый мною накануне вечером.

— Вам обязательно всегда говорить таким тираническим, диктаторским тоном? — не удержавшись, фыркнула я.

Из его широкой груди вырвался низкий гул, прежде чем он неожиданно парировал:

— А вам обязательно одеваться как радуга после дождя?

Он, вероятно, имел в виду мой откровенно вызывающий гардероб. Чёрное платье-сарафан в розово-голубую горошину в комплекте с ярко-зелёными колготками и бежевыми туфлями на каблуке было, мягко говоря, крайне эпатажным выбором.

— Только ежедневно, — язвительно парировала я голосом, сладким как крупная соль.

— На вас нет фиолетового, — грубо и неожиданно указал он, окидывая меня оценивающим взглядом.

Нервный страх, булькавший где-то глубоко во мне, был готов вот-вот перелиться через край. Особенно когда его толстая нога под столом постоянно задевала мою, посылая странные импульсы.

— Есть фиолетовый, — невпопад пробормотала я. — Вы просто не видите его.

Мои глаза мгновенно расширились от внезапного осознания, едва я это неосторожно произнесла вслух. Я виновато уставилась на стол, будто это была самая интересная и увлекательная вещь на свете, лишь бы не смотреть на него и не видеть его реакции.

Нижнее бельё — явно не та тема, которую следует обсуждать с гендиректором крупной компании. Хотя, по правде говоря, с Михаилом Громовым вообще не обсуждали абсолютно никакие личные темы.

Ещё один низкий гул вырвался из его широкой груди где-то совсем рядом.

Он был настолько громким и неожиданным, что мгновенно привлёк внимание абсолютно всех присутствующих в зале. Каждый разом повернул голову к торцу стола, где сидели мы с ним вдвоём.

Все как один замолчали и выпрямили спины в нескрываемом страхе перед грозным гендиректором, которого поначалу просто не сразу заметили.

Чтобы хоть как-то разрядить сгустившуюся напряжённую обстановку, я поспешно заговорила, открывая контейнер на столе:

— Не хочет ли кто-нибудь кусочек вкусного домашнего торта? Я сама пекла.

Никто не посмел заговорить в ответ. Никто даже не пошевелился и не вздохнул. Казалось, каждый человек в этой комнате был полностью парализован животным страхом и боялся лишний раз дышать.

— Оставьте торт на своём столе после работы, — приказал Михаил Сергеевич, сидевший рядом со мной.

Он сделал паузу, и я успела заметить, как напряглись его пальцы на ручке кресла.

— Уборщица его утилизирует, — добавил он таким тоном, будто речь шла о каком-то опасном химическом веществе, а не о безобидном торте.

То, что мои торты оставались нетронутыми, давно стало обычным делом. Я часто готовила сладости и с энтузиазмом приносила их на работу, надеясь разбавить офисную атмосферу чем-то домашним и уютным. Но никто никогда не пробовал. Ни разу. Михаил Сергеевич каждый раз настаивал, чтобы я оставляла торт на своём столе, и каждый раз давал одну и ту же команду. К утру выпечка всегда исчезала без следа, словно её и не было вовсе.

Иногда мне казалось, что он лично выбрасывает мои творения в мусорное ведро сразу после моего ухода.

Спустя несколько мгновений тягостную тишину переговорной нарушил очень смелый — или безрассудный — человек:

— Это что, избушка Бабы-яги?

Тот, кто заговорил, был лет двадцати пяти. Он выглядел новеньким — волосы песочного цвета аккуратно уложены, очки квадратной формы придавали ему вид молодого учёного. Я его раньше точно не видела, а в нашей компании новые лица запоминались быстро.

— Да, — ответила я с улыбкой, радуясь хоть какому-то интересу к моей выпечке, и спросила: — Хотите попробовать кусочек?

— С удовольствием! — обрадовался Квадратные-Очки с такой благодарной улыбкой, будто я предложила ему последний кусок хлеба в голодный год.

Я взяла поднос с тортом, обошла длинный стеклянный стол и подошла к нему. Торт был уже нарезан на аккуратные ломтики, так что молодой человек без труда снял с подноса большой кусок.

Когда я вернулась на своё место и села обратно, я почувствовала, как нога рядом с моей начала яростно дрожать. Чем дольше длилась острая, напряжённая тишина, тем сильнее сотрясалось всё тело на соседнем кресле. Михаил Сергеевич явно был не в восторге от происходящего.

Квадратные-Очки издал стон удовольствия, прожёвывая первый кусок:

— Это восхитительно! Боже, как же это вкусно!

Каждая пара глаз в зале моментально была прикована к парню, поедавшему торт. Сотрудники сидели на краешках стульев, будто смотрели триллер и ждали, когда выпрыгнет маньяк с топором. Атмосфера накалилась до предела.

— Вы сами это испекли? — спросил Квадратные-Очки, и в его голосе звучало неподдельное благоговение. — Честное слово, я такого ещё не пробовал!

Моя улыбка стала ещё шире. Мною овладело чувство маленькой победы оттого, что кто-то на работе наконец-то съел мой торт и по-настоящему оценил его.

Михаил Сергеевич наблюдал за мной. Если точнее, он не сводил глаз с моей улыбки, и в его стальных голубых глазах читался какой-то тёмный, почти опасный умысел. Такое выражение лица обычно предшествовало чьему-нибудь увольнению.

Солгала бы, если бы сказала, что мне не было страшно.

Моё сердце забилось чаще от такой близости к нему, от этого нависающего молчания.

Он был так близко, что его дорогой парфюм витал в каждой частице воздуха, которым я дышала.