Развод. Искушение простить - Ася Вернадская
Он сделал шаг ко мне, преодолевая хромоту. Его фигура, даже с костылём, по-прежнему доминировала в комнате.
— И я решил уйти. Уйти первым. Сделать так, чтобы ты ненавидела меня за что-то другое. За то, что я оказался банальным мудаком, который нашёл кого-то поэффектней. Такую боль ты переживёшь. Ты выплюнешь меня из своего сердца со злостью и презрением. И однажды вдохнёшь полной грудью и пойдёшь дальше. А боль от того, что вся наша жизнь, каждый её день был построен на фундаменте лжи… Эту боль ты бы не пережила, она бы сломала тебя. Я не мог этого допустить.
Макс замолчал. В комнате повисла тишина более страшная, чем любой крик. Я смотрела на этого человека. Сильного, красивого, абсолютно уверенного в своей правоте, и не узнавала его. Его монстроподобная, изуродованная забота была в тысячу раз страшнее любой подлости.
— Так вот почему, — прошептала я. — Ты не просто соврал, ты спланировал всё. Решил, какую боль мне пережить, а какую — нет. Ты кем себя возомнил, Максим? Богом?
— Я пытался спасти тебя! Спасти от правды, которая уничтожила бы тебя.
— Ты не имел права! — Этот крик будто прорвал что-то внутри меня, выпуская наружу всю боль и гнев. — Не имел права решать за меня! Ты отнял у меня выбор! Ты сломал меня не ложью, Максим, а этим твоим… этим чудовищным высокомерием. Решил, что я слишком слаба? Что моё место в красивом, розовом мире, который ты для меня построил?
Я шагнула к нему, потом ещё. Не боялась больше ничего.
— Это бы меня не сломало, Максим. Я бы выстояла. Было бы больно? Да, адски больно, до потери пульса! Но мы прошли бы через это вместе! Если бы ты мне рассказал всё тогда, в самом начале. Или год назад, или до того момента, как это сделал твой отец! Но ты выбрал молчать, выбрал сбежать. И ты называешь это любовью? Тогда это самая эгоистичная любовь, которую я могу представить!
Было видно, как мои слова достигли цели. Как его железная уверенность, наконец, даёт трещину. Как в его глазах мелькает тень сомнения, осознания, что его гениальный план мог быть огромной, фатальной ошибкой.
В этот момент резко, нагло зазвонил домофон. Пронзительный, долгий гудок, за ним ещё один.
Глава 20
Максим с явным недовольством отвернулся от меня и, прихрамывая, подошёл к домофону.
— Да? — голос был груб.
— Максим Дмитриевич? Это Ковалёв. Я обещал навестить, очень волнуюсь за ваше состояние.
Глаза Макса на секунду встретились с моими. В них читалось сильнейшее раздражение и желание, чтобы этот назойливый доктор провалился сквозь землю.
— Со мной всё в порядке, доктор. Чувствую себя лучше, — отрезал Макс, явно не желая впускать врача.
— Мой осмотр не обсуждается, — парировал Ковалёв с врачебной безапелляционностью, против которой не попрёшь. — Черепно-мозговая травма — не шутка. Впустите меня.
Он повесил трубку. Щёлчок домофона словно поставил финальную точку в нашем разговоре. Я без сил опустилась в кресло, чувствуя, как мир рушится вокруг. То, что он только что произнёс, навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после».
Максим вернулся в комнату и встал, нависая, напротив меня.
— Аня… — начал он, но я резко подняла руку, останавливая его.
— Не надо. Ни слова. Пока здесь не останемся одни.
Мы молчали, избегая взглядов друг друга, пока не раздался стук в дверь.
Доктор Ковалёв вошёл с деловым видом, с медицинским чемоданчиком в руке.
— Максим Дмитриевич, вы дали мне повод для серьёзного беспокойства, — заявил врач без предисловий. — Анна Александровна, здравствуйте! Прошу прощения за вторжение.
Осмотр прошёл быстро и без лишних слов. Антон Сергеевич измерил давление, проверил пульс, посветил в глаза фонариком. Максим покорно подчинялся, но его взгляд был прикован ко мне. Я стояла у окна, вроде бы глядя на суматошный город, но на самом деле видела лишь калейдоскоп собственных мыслей.
— Давление повышенное, пульс учащённый, — констатировал врач. — Явное переутомление и стресс. Максим Дмитриевич, вам категорически противопоказаны любые волнения. Покой и, желательно, возвращение в стационар.
— Я останусь здесь, — отрезал Максим; его тон не допускал возражений.
Доктор Ковалёв вздохнул и обратился ко мне:
— Анна Александровна, я понимаю, что ситуация… сложная, — он деликатно подобрал слово. — Но его здоровье сейчас напрямую зависит от эмоционального фона. Любые ссоры, выяснения отношений… Это может свести на нет все успехи в реабилитации. Память — штука хрупкая.
Я посмотрела на доктора. Моё лицо, как мне казалось, выражало полное спокойствие.
— Не волнуйтесь, доктор, — сказала я, и голос прозвучал почти невинно. — Никаких выяснений отношений не будет. Обещаю.
Собрав в кулак последние крохи достоинства, я плавно и уверенно направилась к выходу. Мне очень хотелось, чтобы это выглядело эффектно, но внутри мне казалось, что я иду по краю пропасти.
Дверь за моей спиной захлопнулась. Я шла по подъезду, и ноги отказывались слушаться, спотыкаясь о знакомые плитки. В лифте я невольно взглянула в зеркало и вздрогнула. В заплаканных глазах читалась такая боль, что захотелось тут же отвернуться. Видеть себя такой разбитой, опустошённой было невыносимо.
На улице пахло дождём и мокрым асфальтом. Я судорожно вздохнула, но лёгкие словно не раскрывались. Казалось, эта сжимающая пустота останется навсегда внутри. Рука сама потянулась к телефону, и пальцы набрали номер Игоря. Он ответил на первом же гудке.
— Аня? Что случилось?
— Я… Я не могу сейчас быть одна. Мне очень надо поговорить.
— Где ты? Я сейчас приеду.
Мы встретились в кафе в двух шагах от дома. Я сидела за столиком у окна, сжимая в руках стакан с остывшим чаем, и не могла остановить мелкую дрожь. Когда Игорь вошёл в дверь, его спокойствие и уверенность показались мне спасительным островком в бушующем море того, что со мной происходило.
Он сел напротив, не задавая дурацких вопросов, просто накрыл своей большой тёплой ладонью мою ледяную руку.
— Говори всё, что хочешь. Или ничего не говори. Я просто посижу с тобой.
И я заговорила. Сначала сбивчиво, потом слова полились рекой, периодически срываясь и путаясь. Я вывалила на него всё: про то, что Максим ушёл перед аварией, что Валерия неоднозначно намекала на
