Развод. Искушение простить - Ася Вернадская

Я хмурюсь. Хорошим? Когда он где-то там, под дождём, с сотрясением и без присмотра?

— Как это?

— Память работает через эмоции, — доктор говорил так, будто читал лекцию. — Через якоря. Через чувство безопасности. Больница — стресс, она глушит сигналы. А дом… Свои стены. Запахи. Вещи, которые трогал тысячи раз… — пауза. — Это катализатор. Может запустить процессы, которые в стерильной среде не запустишь.

Будто нырнула в прорубь. Я упала в кресло, колени подкосились.

— Вы хотите убедить меня, что дома он исцелится быстрее, чем в палате? — в голосе прозвучала ирония.

— Его подсознание цепляется за своё, за знакомое. Это точка опоры. Да, есть риск. Но вероятность того, что всё наладится… Она резко возросла. Сегодня постарайтесь его не волновать. Завтра я загляну и оценю его состояние в родных стенах.

— Хорошо. Спасибо, доктор.

Я бросила телефон на стол.

Максим вернулся. В наш дом. В пространство, которое, по словам врачей, должно стать катализатором воспоминаний. Не только как мы смеялись на кухне. Не только как целовались в дверном проёме.

И как он восемь лет держал в тайне от меня свою дочь. И как в день нашей годовщины, бесстрастно, словно робот, произнёс: «Я ухожу».

Сейчас все фрагменты, все обломки, все разломы нашей общей истории должны были выстроиться в его голове в безупречную, страшную последовательность.

Пусть вспомнит всё. Пусть осознает. Пусть захлебнётся этой правдой.

А я… я должна была сейчас ехать туда. В эпицентр этого урагана памяти. Смотреть ему в глаза, когда он будет вспоминать. Быть свидетельницей его прозрения.

Закрыла глаза. За окном дождь усилился, превратившись в сплошной, монотонный шум. Похожий на белый шум в голове.

В этом гуле тонули мысли. Тонули страхи. Тонула я. Но нельзя оставаться здесь.

Однако перспектива оказаться с ним лицом к лицу в стенах нашего дома казалась мне невыносимой.

Ночь. И вопрос: где её пережить?

Глава 18

В дверь кабинета постучали. Вошёл Игорь.

— Я всё проверил, ресторан готов к завтрашней смене. — Он опустился на стул, и тот скрипнул. — Ты чего такая? Вид, будто тебя разобрали на запчасти, а собрать забыли.

— Макс уехал домой, — выдохнула я, уставившись в непроглядную тьму за окном. — Только что Ковалёв звонил, его врач. Уверяет, что так лучше. Что дома память восстановится быстрее. Но верится с трудом…

Игорь присвистнул.

— Ну конечно… Наш Максим как всегда на высоте. Удрать из больницы — это сильно. И что дальше? Ты-то как поступишь?

— Сегодня домой точно не поеду, — твёрдо заявила я. — Не готова его видеть.

Игорь помолчал, изучая моё лицо.

— Ладно. Поехали ко мне. Не в ресторане же тебе оставаться, — предложил он просто. — У меня прекрасный диван в гостиной. Тебе нужно выспаться и отдохнуть.

Я хотела отказаться. Сказать, что поеду в ближайшую гостиницу, что мне нужно подумать. Но потом мысленно увидела этот номер, эти белые стены и это жуткое одиночество. Нет, спасибо. Лучше я соглашусь на смелое предложение Игоря.

— Хорошо, — сдалась я.

— Отлично, шеф. Я заварю тебе дома прекрасный чай.

Всю дорогу до дома Игоря мы молчали. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу такси, и смотрела, как неоновые вывески сменяются одна за другой. Мне казалось, что всё это происходит не со мной. Не по-настоящему.

Квартира Игоря была лаконичной мужской берлогой. Ничего лишнего, всё на своём месте. Воздух пропитан запахами дорогой кожи дивана, воска для мебели и едва уловимого древесного одеколона с горьковатой ноткой.

На полках стояли аккуратные стопки книг: менеджмент, история, пара потрёпанных художественных томов. Стены украшали чёрно-белые фото в тонких рамках. Ночной Нью-Йорк, туманный Лондон, улочки Праги. На подоконнике, в лунном свете, дремлет гитара со сколом на деке.

— Раздевайся, располагайся, — мягко сказал Игорь, аккуратно вешая куртку. — Я сейчас. Голодная?

Я только кивнула, не в силах выдавить ни слова. Он скрылся на кухне, и вскоре оттуда потянулись ароматы тушёного мяса, лаврового листа, жареного лука.

Игорь пригласил меня на кухню за стол и поставил передо мной тарелку с рагу. Оно таяло во рту, но я ела будто на автопилоте, почти не чувствуя вкуса. Еда была лишь топливом, чтобы не рухнуть прямо здесь.

После ужина мы переместились в гостиную. Я укуталась в огромный плед, который пах свежестью и чем-то ещё. Может, самим Игорем. Он сидел напротив, вращая в пальцах пустую чашку.

— Я не понимаю, что происходит, Аня, — начал он наконец осторожно, глядя куда-то мимо меня. — И лезть не буду. Но вижу, что тебя рвёт на части. Это из-за его отца? Из-за всей этой истории с проверками?

Я смотрела на пар, поднимающийся от своей кружки. Он был похож на призрака — бесформенный, неуловимый. Груз обиды давил на грудь. Слова рвались наружу, горькие, как желчь.

— Хуже. Гораздо хуже. Максим… У Максима есть дочь. Примерно восьми лет. О которой он мне никогда не говорил. Ни единого слова. И благодаря усилиям своего отца, он о ней ничего не знает и не хочет знать.

Игорь замер. Буквально. Чашка в руке остановилась на полпути к столу. Его лицо, обычно такое подвижное, окаменело. Глаза круглые, пустые, как у человека, которому только что сообщили, что мир на грани апокалипсиса.

— Что?! Да ладно… Ты серьёзно? Точно уверена?

— Точно. Когда ему было восемнадцать. Соседская девочка. Забеременела. Его отец, Дмитрий Сергеевич, заплатил её семье. Чтобы те уехали. Чтобы молчали. В свидетельстве о рождении написали другого отца. А Максим… Максим всё это время знал. И молчал. Всё то время, что мы вместе.

Я выложила ему всё. Каждую деталь, каждое слово его отца, каждый осколок своей боли. Игорь слушал, не перебивая. Его лицо темнело, как небо перед грозой. В глазах читался сначала шок, потом злость, потом что-то вроде брезгливого разочарования.

Я замолчала, и тишина накрыла комнату. Только часы в соседнем помещении тикали. Монотонно, безжалостно: «тик-тик-тик», будто говорили: «Ну что, высказалась? Теперь живи с этим».

— Боже… Аня! Это… Да это просто за гранью! Я не знаю, что сказать! Чудовищно. И это ещё мягко сказано!

Игорь посмотрел на меня, и в его глазах была такая глубина понимания. Будто он видел всё: боль, страх, растерянность — и принимал это без осуждения.

— Но слушай. Ты не одна. Поняла? Что бы ты ни решила делать дальше. Рвать всё к чёрту, бить посуду, жечь его вещи. Я буду рядом.

Он протянул руку и