Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Я медленно покачала головой, и это движение стоило мне невероятных усилий.
— Я не знаю, чего я хочу больше, — тихо призналась я. — Чтобы он вернулся, униженный и жалкий, умоляя о прощении? Или чтобы он никогда не возвращался, оставшись там, со своим позорным счастьем, и дал мне наконец возможность забыть его? Оба варианта кажутся мне одинаково невыносимыми.
Мы помолчали, и это молчание было наполнено всей горечью наших мыслей. За окном медленно светало, бархатная чернота ночи постепенно разбавлялась свинцово-серыми тонами приближающегося утра. Первые птицы за окном попробовали издать неуверенные, сонные трели.
— Ладно, — Нелли поднялась с кровати, ее силуэт вырисовывался на фоне светлеющего окна. — Попробуй поспать хоть немного. Утро вечера мудренее, как говорит бабушка Жанна.
— Спасибо, дочка, — прошептала я, и она, кивнув, вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Я осталась одна. Серый предрассветный свет медленно заполнял комнату, выхватывая из тьмы знакомые очертания — его кресло, его стопку книг на тумбочке, его любимую настольную лампу. Все эти вещи были немыми свидетелями нашей жизни, и теперь они смотрели на меня с немым вопросом. Я перевернулась на другой бок, спиной к его пустой половине кровати, и уткнулась лицом в подушку, стараясь не вдыхать его запах, который все еще хранила ткань. Но он был повсюду — в складках простыни, в воздухе, во мне самой. И я понимала, что даже если я выброшу все его вещи, перекрашу стены и перееду в другой дом, этот запах, этот привкус нашей прежней жизни будет преследовать меня еще очень долго, напоминая о том, что закончилось навсегда. А за окном между тем рождался новый день, первый день моей жизни, в которой не было Игната.
Глава 23
Утро, наступившее после той бесконечной ночи, было серым и безрадостным, его блеклый свет безучастно заливал прихожую, выхватывая из полумрака знакомые предметы, которые за последние сутки утратили свою привычную суть и превратились в немых свидетелей моего позора и горя. Я стояла посреди этого пространства, ощущая под ногами холодный паркет, и мои пальцы нервно теребили пояс на халате, будто пытаясь найти на нем опору, которую не мог найти взгляд, бесцельно блуждающий по стенам. В голове стоял густой, тягучий туман, сотканный из обрывков тяжелых мыслей и воспоминаний о минувшей ночи, каждое мгновение которой оставило на моей душе свой собственный, неизгладимый след, похожий на морщину, проступившую за считанные часы. Мое тело, не знавшее отдыха, было тяжелым и ватным, каждое движение требовало невероятных усилий, будто я плыла против мощного, невидимого течения, что уносило меня прочь от берега моей прежней жизни в открытое море одиночества и неопределенности.
Мой взгляд, скользя по комнате, внезапно наткнулся на кроссовки Игната, одиноко стоявшие у порога, будто ожидая, что хозяин вот-вот вернется и обует их, чтобы отправиться на свою утреннюю пробежку, и на его пиджак, небрежно наброшенный на спинку стула, в кармане которого я почти физически ощущала привычный контур его ключей от машины. Эти вещи, эти простые, бытовые свидетельства его присутствия, вдруг показались мне невыносимыми, они жгли мне глаза своей молчаливой нормальностью, своим спокойным существованием в мире, который для меня рухнул. Я медленно, почти на автомате, направилась к кладовке, откуда достала пустую картонную коробку из-под обуви, ее шершавые стенки и резкий запах картона на мгновение отвлекли меня от давящей реальности, и я принялась механически, без всякой мысли, собирать в нее эти разрозненные частицы его жизни, оставшиеся в моем пространстве. Я подняла кроссовки, ощутив их знакомый вес, и бережно, будто боялась разбудить, положила их на дно коробки, затем потянулась за пиджаком, и от него пахнуло его одеколоном, тем самым, что я выбирала ему на прошлый день рождения, и этот запах вызвал в горле комок горькой тоски, но я лишь сжала губы и продолжила свое дело, сметая с тумбочки его зарядное устройство, с журнального столика — пару прочитанных журналов, будто пытаясь этим ритуалом очистить территорию от следов вражеского лагеря, оккупировавшего мою душу.
Я не отдавала себе отчета в том, что буду делать с этой коробкой — швырну ли ее в мусорный бак, словно выкидывая за борт память о двадцати годах, или же с гордым видом отправлю с курьером к ней, на Ленинский проспект, дабы продемонстрировать свое презрение и окончательное решение, но сам процесс приносил мне странное, почти гипнотическое успокоение, позволяя сосредоточиться на простом физическом действии в мире, где все сложные, духовные связи оказались порваны. И в тот самый момент, когда я, наклонившись, чтобы поднять с пола упавшую ручку, почувствовала головокружение от бессонницы и накопившейся усталости, дверь в комнату Васи скрипнула и отворилась, и на пороге возник он сам, мой сын, стоявший с таким бледным и отрешенным лицом, что мне стало страшно.
Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в пространство за моей спиной, и в его глазах, обычно таких живых и ярких, теперь читалась какая-то ледяная, недетская пустота, будто все эмоции в нем выгорели дотла, оставив после себя лишь холодный пепел. Он молча, не говоря ни слова, прошел ко мне, его движения были резкими и угловатыми, и я почувствовала, как внутри все сжалось от предчувствия, а он, не глядя, выхватил у меня из рук картонную коробку, прижал ее к своей груди и развернулся, чтобы уйти, и лишь тогда я нашла в себе силы окликнуть его, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно, словно я разучилась говорить.
— Вася, что ты делаешь? — произнесла я, и мое сердце заколотилось в груди, как перепуганная птица.
Он на секунду замер, но не обернулся, лишь его плечи напряглись еще сильнее, а пальцы впились в картонные борта коробки, и он проговорил глухо, уставившись в дверь, которая вела в подъезд, в тот мир, где теперь находился его отец.
— Отвезу папе. Он же где-то в другом месте ночевал, да? — его слова были лишены какого бы то ни было выражения, они были плоскими и тяжелыми, как камни.
— Сынок, подожди... — попыталась я возразить, инстинктивно протягивая к нему руку, желая остановить, обнять, вернуть назад, в наш общий мир, но он уже отворил тяжелую входную дверь, и в прихожую ворвался поток холодного воздуха с лестничной клетки, и дверь с громким, финальным щелчком захлопнулась за его спиной, оставив меня в полной, оглушительной тишине.
Я так и осталась стоять
